Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 67

— Внесите замечание, — сказала я.

Павел Игоревич приготовился печатать.

— Какое?

Я посмотрела на Громова. Он всё ещё сидел в кресле у камина, раненый, огромный, раздражающий, невозможный. Человек, которого мне надо было бояться. Нечеловек, рядом с которым сейчас почему-то было легче дышать.

— Гарант считает, что временный режим совместного пребывания является навязанным обстоятельствами, — сказала я медленно, — но признаёт, что на текущий момент связанный объект представляет меньшую угрозу, чем неизвестные лица, действующие через систему Бюро, старые ключи Андрея Светлова и кровяные слепки.

Павел Игоревич печатал с выражением религиозного трепета.

— Ещё?

Я вздохнула.

— И добавьте: гарант требует, чтобы связанный объект соблюдал медицинские рекомендации, не геройствовал без согласования и прекратил называть её малышкой.

Громов открыл глаза.

— Последнее спорно.

— Последнее обязательно.

— Для протокола?

— Для выживания.

Павел Игоревич поднял глаза.

— Внести?

— Внести, — сказала я.

— Не вносить, — сказал Громов.

Инесса Марковна, проходя мимо, бросила:

— Внести.

Павел Игоревич внёс. Я подписала. Громов, когда ему дали планшет, посмотрел на пункт про «малышку» так, будто видел юридическую ересь. Потом поставил подпись.

— Вот, — сказала я. — Цивилизация победила.

— На семь дней, — ответил он.

— Семь дней — это уже почти эпоха.

За окнами начал темнеть вечер. Дом стаи, проверенный, ощупанный приборами, окружённый охраной и старым контуром, постепенно становился нашим временным убежищем. Или ловушкой получше. Трудно сказать. В моей жизни эти понятия сегодня подозрительно сблизились. Инесса Марковна распорядилась подготовить две комнаты на первом этаже, потому что лестницу пока не доверяли. Одну мне, одну Громову — через стену, чтобы дистанция не превышала допустимую. Барсика выпустили только после полного скана комнаты, и он сразу забрался под диван, откуда смотрел на всех как прокурор.

Громов всё ещё должен был сидеть час. Он сидел. Почти. Иногда пытался встать взглядом, но медик каждый раз замечал и говорил: «Нет». Это было даже приятно. Не мне одной сегодня запрещали нормальную жизнь.

Когда суматоха чуть улеглась, я вышла в коридор первого этажа. Недалеко. Браслет сразу напомнил о себе теплом. Громов сидел в гостиной, значит, я могла пройти только до двери. Великолепная свобода передвижения: два шага туда, три обратно, почувствуй себя комнатным растением с юридическим статусом.

На стене коридора висели старые фотографии стаи. Я остановилась перед одной. Десятки людей на фоне этого же дома. Мужчины, женщины, подростки. У многих тот же тяжёлый взгляд, та же прямая осанка. В центре — более молодой Громов. Без бороды? Нет, борода уже была, но короче. Лицо жёсткое, но не такое закрытое. Рядом с ним стоял седой мужчина из фотографии отца. Чуть дальше — несколько детей. Живых. Смеющихся. Настоящих.

Я вспомнила кровяные слепки на лестнице и отступила.

— Это было до, — сказал Громов за спиной.

Я вздрогнула.

— Вам врач разрешил вставать?

— Нет.

— Тогда почему вы встали?

— Ты отошла.

Я посмотрела на браслет. Он светился белым.

— В пределах нормы.

— Я знаю.

— Тогда?

Он смотрел на фотографию.

— Не хотел, чтобы ты смотрела одна.

— На фото?

— На то, что они использовали против меня.