Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 68

Я перевела взгляд на детей на снимке.

— Они были оттуда? Из лаборатории?

— Не все. Но некоторые.

— Вы их знали?

— Да.

— И не спасли?

Он молчал.

Вот тут я могла бы сказать что-то правильное. Что он не обязан был спасать всех. Что виноваты те, кто похищал и ставил эксперименты. Что кровяной слепок лгал. Что вина — удобный крючок для тех, кто хочет управлять сильными. Всё это было бы верно. И всё это было бы пусто, потому что чужая вина не снимается правильными словами.

— Мой отец тоже кого-то не спас, — сказала я вместо этого.

Громов посмотрел на меня.

— Возможно.

— И я теперь должна решить, ненавидеть его за это или искать.

— Можно делать и то, и другое.

— Вы эксперт?

— Да.

Я усмехнулась. Криво.

— Честно.

— Я говорил.

— С зубами.

— Другой нет.

Мы стояли рядом в коридоре старого дома, смотрели на фотографию людей, часть которых, возможно, уже была мертва, пропала или предала, и между нами больше не было ни камеры, ни стекла, ни даже той простой враждебности, с которой мне было бы удобнее. Был страх. Злость. Недоверие. И странная общая тишина, в которой не надо было сразу шутить, хотя очень хотелось.

Из гостиной раздался голос медика:

— Громов, если вы не вернётесь в кресло через десять секунд, я запишу в рекомендации полный постельный режим.

Громов закрыл глаза.

— Он хуже серебра.

— Он мне нравится, — сказала я.

— Я заметил.

— Ревнуете?

Слово вылетело само. Я тут же пожалела. Но поздно. Громов повернул голову и посмотрел на меня так, что под браслетом снова стало тепло.

— Нет, — сказал он.

— Хорошо.

— Пока.

— Вот теперь вы нарушаете пункт про провокационное поведение.

— Это был не пункт.

— Я попрошу Павла Игоревича дополнить.

Он почти улыбнулся. И этот почти-улыбка неожиданно оказалась не пугающей, а живой. Слишком живой.

Вечер окончательно лёг на окна. Где-то снаружи сотрудники проверяли периметр. В доме пахло пылью, лекарствами, старым деревом и кошачьим кормом, который я наконец насыпала Барсику в миску. В моей квартире были чужие следы. В Бюро кто-то мог пользоваться ключом моего отца. В старом доме стаи нас уже ждали. Семь дней только начались, а я чувствовала себя так, будто прожила маленькую войну.

Громов вернулся в кресло. Я села на диван напротив, держа в руках отцовскую фотографию. Павел Игоревич где-то в углу тихо дополнял очередной акт. Орлов говорил по связи с Инессой Марковной. Медик проверял инструменты. Барсик хрустел кормом под столом с таким видом, будто всё происходящее его больше не касается, пока миска полная.

— Роман, — сказала я тихо.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Если эти семь дней должны что-то показать… что именно?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Кто нас связал. Кто подставил меня. Что нашёл твой отец. И почему тебя ждали.

— Звучит много для недели.

— Значит, будем торопиться.

— А если не успеем?

Он посмотрел на меня. Спокойно. Тяжело. Без улыбки.

— Успеем.

Я хотела спросить, откуда такая уверенность. Но не стала. Иногда уверенность — это не знание будущего. Это отказ позволить ему случиться без сопротивления.

За стеной что-то тихо щёлкнуло: сотрудники наконец подняли часть защитного контура дома. По полу прошла едва заметная вибрация. Браслет на моей руке вспыхнул белым и погас до мягкого ровного свечения. Громов чуть расслабился. Не полностью. Он, кажется, вообще не умел полностью. Но дом вокруг нас будто выдохнул.