Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова Страница 7

— Не… уйдёшь… — прошелестело. — Обет…

Слово «обет» ударило неожиданно. Она и раньше видела это в бумагах — мельком, на полях, там, где чернила расплылись. Тогда показалось пустым формальным выражением. Сейчас дом произнёс его так, будто это был замок на горле.

— Какой обет? — выдавила она.

Шёпот, вместо ответа, усилился. Он стал похож на листание страниц, на шелест мешочков с травами, на звук, который делают сухие листья в руках фармацевта. И этот звук потянул её — не телом, а вниманием — к стойке.

Там, где днём лежали бумаги, теперь лежала одна раскрытая книга. Элина не помнила, чтобы оставляла её открытой. Не помнила даже, чтобынаходилакнигу — а она была: толстая, в потёртой коже, с перекошенным ремешком.

Она сделала шаг, осторожно,не сводя глаз с темноты между столами.

Ещё шаг.

Дом молчал.

Лишь свеча продолжала гореть чужим цветом и освещала страницу, на которой крупным, почти детским почерком было выведено:

«ОБЕТ ОЧАГА. Не выгоняй гостя в ночи. Не закрывай огня от того, кто пришёл с дороги. Не солги, назвавшись не своим именем.»

Элина похолодела ещё сильнее, хотя казалось, куда уж. Последняя строка будто расколола её на две части.

«Не солги, назвавшись не своим именем».

Она — Марина. Но тело — Элина. Имя на бумагах — Элина. Слухи — об Элине. Долги — Элины. Дом зовёт — хозяйку… Элину?

Она сжала край страницы. Пальцы дрогнули.

— Я не… — она запнулась. — Я Элина Ротт.

Слова прозвучали тяжело, как признание, которое она давала не людям — стенам.

Голубой огонь на свече стал чуть мягче. В нём появилась едва заметная желтизна, как если бы домпринял.

Шёпот снова прошёлся по балкам.

— Тогда… держи… — и будто в ответ что-то стукнуло в кладовой. Не страшно, не угрожающе — как если бы с полки упал мешочек.

Элина не хотела туда идти. Но выбор был прост: либо она найдёт правило, либо правило найдёт её.

Она вошла в кладовую, подняв свечу. Тьма там была гуще, холод цеплял за щиколотки, как вода. На полу действительно лежал мешочек с травой — завязанный красной ниткой.

Красная нитка. Та самая, которой в земной жизни бабушки «от сглаза» перевязывали запястья, а Марина улыбалась и думала: «Главное, чтобы давление не прыгало». Сейчас улыбаться не хотелось.

Она подняла мешочек. Запах ударил в нос: полынь, зверобой, что-то смолистое, и ещё — едва уловимый металлический привкус, будто рядом стояла ржавчина.

Элина не знала местных ритуалов. Но она знала: полынь — горечь, зверобой — «от дурного», смола — чтобы закрепить.

— Ладно… — прошептала она. — Ладно. Ты хочешь, чтобы я… что? Успокоила тебя?

В кладовой что-то прошелестело, словно согласие.

Элина вернулась в зал, поставила свечу на стол и, стараясь не думать о том, что за её спиной может стоять невидимое, быстро начала действовать. Пальцы сами вспоминали порядок действий — не магический, а бытовой: сначала подготовка, потом обработка, потом контроль.

Она нашла старую железную миску, высыпала туда щепоть травы, чиркнула кремнём. Свеча вспыхнула обычным огнём — желтым. На секунду. Потом снова полезла синевой, но уже не такой мёртвой.

Трава задымила. Запах стал густым, горьким, нов нём была странная ясность — как в аптеке, когда открываешь шкаф с сухими сборами.

Элина прошлась с дымящей миской по залу, вдоль стен, у печи, у дверей. Не потому, что верила, а потому, что нуждалась в действии — любое действие лучше ожидания.