Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу Страница 70

Голод.

Не по еде. По дому.

Я вдруг отчётливо, до физической боли, захотела съесть что-то, что готовила не Марфа, не повара Волькенфельса, не чужие руки в чужом мире. Я захотела приготовить сама. Вспомнить. Вернуть.

— Марфа, — сказала я, и голос мой прозвучал непривычно — не просительно, не командующе, а как-то… по-человечески. — Я хочу приготовить кое-что ещё. Из своих краёв.

Она насторожилась, но без страха. Скорее с любопытством.

— Сырники. Ты позволишь мне занять плиту?

На её лице отразилась знакомая борьба: уважение к титулу и священный ужас хозяйки, видящей, как кто-то посторонний вторгается в её святая святых. Я видела, как она колеблется, как взвешивает — позволить или отказать. Но кофе, ещё горячий, стоял на столе. Бертран, всё ещё державший кружку, не высказывал неодобрения. И она сдалась.

— Конечно, герцогиня… Только аккуратнее с жиром, он сильно брызгает. И сковороду берите вон ту, чугунную, она у меня самая лучшая.

Я кивнула и принялась собирать продукты.

Творог — свежий, зернистый, чуть влажный. Яйцо — одно, другое, третье, я прикидывала пропорции на глаз. Мука — горсть, ещё полгорсти. Щепотка соли. И вместо сахара — мёд, жидкий, янтарный, пахнущий разнотравьем.

Марфа стояла рядом, не вмешиваясь, но взгляд её был острым, профессиональным. Она следила за каждым моим движением, впитывала пропорции, запоминала последовательность. Я знала: через неделю она будет готовить эти сырники лучше меня.

Руки двигались сами.

Я растирала творог с яйцом, чувствуя, как под пальцами рассыпаются влажные, прохладные крупинки. Добавляла муку, соль, мёд. Месила тесто — недолго, только чтобы соединить, не забить. Вспоминала другую кухню, другую жизнь, другие, давно не важные поводы для уюта: воскресное утро, дождь за окном, сковорода, на которой шипят сырники, и кофе — обязательно кофе, сваренный в турке, с пенкой.

— Вот так, — сказала я, формуя небольшие, аккуратные лепёшки. — Не слишком тонкие, не слишком толстые. Чтобы пропеклись, но не подгорели.

Марфа кивнула, подавая мне сковороду.

Жир зашипел, едва я выложила первый сырник. Брызги разлетелись в стороны, и я отшатнулась, но Марфа уже была тут как тут — прикрыла рукой, накрыла крышкой, убавила огонь.

— Аккуратнее, герцогиня, — проворчала она, но в голосе её слышалась не укоризна, а тепло. — Я же говорила.

— Знаю. — Я улыбнулась, не оборачиваясь. — Просто отвыкла.

Сырники жарились. Запах — молочный, маслянистый, по-домашнему уютный — смешивался с горьковатым шлейфом кофе, и в этой смеси было что-то до слёз родное, почти невозможное здесь, в каменном мешке на краю света.

Я перевернула сырники. Румяная корочка, золотистая, хрустящая. Ещё минута — и можно снимать.

Выложила их на тарелку — стопкой, одна на другую, как делала когда-то. Сбрызнула остатками мёда. Поставила на стол.

— Вот, — сказала я, протягивая тарелку сначала Марфе, потом Бертрану. — Сырники.

Бертран взял один. Осторожно, будто пробуя незнакомый, потенциально опасный предмет. Отломил кусочек. Прожевал.

— Нежно, — сказал он. — Сытно. Просто, но удачно.

Он взял ещё один. И, прожевав, добавил:

— Полагаю, его светлость мог бы оценить.

Его светлость.

Слова упали в тёплый, пропитанный кофе и маслом кухонный воздух холодными, тяжёлыми каплями. Я замерла, не донеся сырник до рта.