Нелюбушка - Даниэль Брэйн Страница 78

Она сидела в полуметре от меня, и несмотря на живот мне удалось податься вперед. Я взяла ее за подбородок и пристально осмотрела, в свете лучины особо не разглядишь, но свет не нужен. Нос сломан, но заживет и будет самым обычным, Насте пришлось в сотни раз хуже и больней.

– Ничего, с лица воду не пить, – утешила я ее с откровенным смешком.

Сестра открыла рот, но вспомнила, что ее всегда найдется кому лупить, и возражать не стала. Моя жестокость еще не дошла до пределов, но я была бы добрей к Надежде, реши она говорить.

– Рассказывай, что еще произошло. Говори, иначе у баб спрошу, бабы все знают. – Сидеть мне, наклонившись, было сложно, я оглянулась назад, прикинула, что вполне могу опереться спиной на печь… хорошо! – За что мать тебя избила?

Я все-таки прикрыла глаза, но сквозь ресницы посматривала, в любой момент готовая к обороне. Наденька-Наденька, сельская барышня, что же ты такая каверзная.

– Думала, что я с Евгением уехала.

Евгений уехал – право, логично, но непонятно, что это мне дает. Реакция матери предсказуема: избить дочь, потому что она могла сбежать из дома, совсем как это сделала я. Да, не сбежала. Но хотела же наверняка.

– Матушка ему от дома отказала, – продолжала Надежда сипло, она опять настроилась реветь в три ручья. – Сказала, что замуж меня за него не выдаст и принимать его больше не будет. Мы с ним в роще потом увиделись, попрощались…

– Он тебя с собой звал?

Черт меня тянул за язык, но разве знаешь, что вызовет слезы у людей? Надежда согнулась в три погибели, зажимая рот, чтобы не слышно было всхлипов, и сидела так, скорчившись, как древняя бабка. Я вздохнула, поднялась, получив пинок от малыша – спать мешаю, и прошла по избе в поисках воды. Деревянную кружку, безмерно грязную, я нашла сразу, а потом открылась дверь, зашла молодуха с хитрым лицом, забрала у меня кружку, сунула ее куда-то – я не смогла рассмотреть в темном углу, подала мне полную и неслышно вышла.

Да я обе руки дам на отсечение, что половина собравшихся баб торчит под окнами и ловит каждое слово, будто их собственная судьба тут решается. Впрочем, пускай, мне от их сплетен ни жарко ни холодно.

Сестра выпила воды, немногоуспокоилась, стыдливо начала икать. Я стояла у нее над душой, ожидая признаний, и желание вырвать кружку и настучать Надежде по голове было велико, ох, велико.

– Да если бы звал, Любушка, – выдавила она, смотря на опустевшее дно кружки. – Попрощался и был таков. А матушка обвинила, что я ему самое ценное отдала, вот он меня и бросил. Я ей – да как вы, маменька, обо мне могли так подумать, а она… а… а…

– Нет, стой, хватит реветь, сделанного не воротишь, – прошипела я, отобрала кружку и прикинула – подойдет для самообороны, хотя ей легко и голову проломить. – Хватит, хватит. Значит, мать тебя избила за то, что ты пошла по моим стопам. Ты не пошла, не реви только, но ей без разницы. Она редкая тварь, ей и так дерьмово, и так дерьмово. Как ты ни повернись, все равно будешь бита.

Я поражала свою сестру, и мне это нравилось.

– Ты стала такая, Любушка… – упрекнула она.

Какая есть, пожала я плечами, не вдаваясь в детали. Что-то у моей здешней матери есть общее с моей настоящей матерью – те же замашки, те же амбиции на пустом месте. Моя мать не била меня, но потому, что ее осудили бы, все-таки я была инвалидом, а «что люди скажут» мать учитывала всегда.