Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 78

Я напряглась.

— А чего?

— Что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни.

Я замолчала.

Вот за это его надо было ненавидеть. Не за команды, не за «малышку», не за огромные плечи в моей комнате. За такие попадания. Непрошеные, точные, слишком тихие. Я действительно боялась именно этого. Что сон станет границей. До сна всё ещё можно считать днём-катастрофой, исключением, нарушением. А утром придётся признать: это теперь жизнь. Браслет останется на руке. Громов останется за стеной. Отец останется не тем, кем был в моей памяти. Домой вернуться нельзя. И слово «семь» будет не цифрой в протоколе, а первым утром отсчёта.

— Не делайте так, - сказала я.

— Как?

— Не понимайте меня без разрешения.

— Постараюсь.

— У вас всё «постараюсь».

— Честнее, чем обещать.

Я вздохнула. В комнате было прохладно. Громов сидел на полу. Я стояла у двери. За стеной спал или делал вид, что спит мой кот. В коридоре охранник притворялся мебелью. Где-то за пределами дома кто-то, возможно, уже думал, как достать меня снова. А мы обсуждали честность. Великолепно.

— Вставайте, - сказала я.

Он поднял бровь.

— Что?

— Вставайте с пола.

— Зачем?

— Потому что если вы не хотите спать в кровати, хотя бы сядете в кресло. И выпьете лекарство. Иначе я разбужу Савельева, а он, кажется, мечтает вас унизить медицинскими методами.

— Ты угрожаешь мне врачом?

— Да. И котом, если понадобится.

Громов посмотрел на кресло. Потом на меня. Потом, к моему удивлению, встал. Медленно, опираясь рукой о стену. Я увидела, как его лицо на мгновение стало жёстче от боли, но он почти сразу выровнялся. Конечно. Терпимо. Ненавижу.

— Лекарство где?

Он кивнул на стол. Я подошла, взяла пузырёк, открутила крышку. Запах был такой, что глаза заслезились.

— Это точно лекарство, а не месть врача?

— И то, и другое.

— Пейте.

Он взял пузырёк, выпил без гримасы, хотя я бы на его месте умерла просто от запаха. Потом сел в кресло. Я почему-то почувствовала удовлетворение, совершенно неуместное и почти домашнее. Как будто не альфу после серебряного ранения заставила принять лекарство, а Барсика уговорила слезть со шкафа.

— Довольна? - спросил он.

— Почти.

— Что ещё?

— Уберите нож подальше. Я понимаю, что вам так спокойнее, но мне не нравится разговаривать с человеком, у которого на полу лежит аргумент.

Он посмотрел на нож. Потом поднял его и положил на стол, на расстоянии руки.

— Дальше?

— Это «дальше»?

— Для меня - да.

— Ладно. Компромисс.

Я уже собиралась уйти, но он вдруг сказал:

— Ты можешь оставить дверь между комнатами открытой.

Я обернулась.

— Что?

— Если так будет спокойнее.

— Мне?

— Обоим.

Эта честность опять ударила не туда. Он не сказал: «если тебе страшно». Он сказал: «обоим». И тем самым признал, что ему тоже не вполне спокойно. Не из-за угроз. Не из-за дома. Из-за связи? Из-за того, что если я за стеной начну бояться или мне станет больно, он почувствует? Или просто потому, что после трёх лет камеры другой живой человек рядом - не только неудобство, но и якорь?

— Моя дверь и так должна быть приоткрыта, - сказала я.

— Да.

— По протоколу.

— По протоколу.

— Не потому что мне спокойнее.

— Конечно.

— И не потому что вам.

— Разумеется.

Мы посмотрели друг на друга. И почему-то оба почти улыбнулись.

— Спокойной ночи, Роман Владимирович, - сказала я.