Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу Страница 89

— Ваша светлость, — Марфа присела в коротком поклоне. — Вот, Арно привезли. Петер с Йоханом его на телеге доставили, он еле дошёл, но сказал, что готов помочь.

— Здравствуйте, Арно, — сказала я, подходя ближе. — Спасибо, что согласились приехать.

Старик медленно перевёл на меня взгляд. Глаза у него были светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба, но живые — острые, внимательные. Он оглядел меня с ног до головы, задержался на лице и вдруг усмехнулся в седые усы.

— Доброго дня. А вы не похожи на тех, кто тут раньше хозяйничал, — сказал он тихо, но отчётливо. — Те на сады плевать хотели. А вы, видать, нет.

— Я люблю, когда всё растёт, — ответила я просто. — Пойдёмте, покажете, что тут можно спасти.

Я отперла дверь, и мы вошли.

Внутри было почти так же, как вчера: сырость, запустение, паутина по углам, битые горшки и ржавый инструмент. Солнце пробивалось сквозь разбитую крышу отдельными снопиками, выхватывая из полумрака то искорёженную кадку, то засохший стебель.

Но Арно смотрел не на это.

Он медленно, опираясь на палку, прошёл в центр, остановился у огромных кадок с оливковыми деревьями. Протянул руку, потрогал корявый ствол, погладил серебристый лист.

— Живы, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на благоговение. — Гляди-ка, живы. Сорок лет без ухода, а живы. Олива — она как верблюд, воду в корнях копит. Тяжело им, но не померли.

Он обошёл кадки, заглянул под листья, пощупал землю.

— Полить надо, подкормить. И крышу над ними в первую очередь залатать — они свет любят, но не холод. Если мороз ударит, погибнут.

Я кивнула, мысленно отмечая: оливы — приоритет.

Арно двинулся дальше, к стене, где вьющаяся роза цеплялась за ржавую решётку. Он долго смотрел на бледные бутоны, потом покачал головой.

— Роза одичала, но не пропала. Обрезать старые плети, подвязать новые — через год цвести будет. Красивая была, старая, ещё герцогиня-мать сажала.

— Герцогиня-мать? — переспросила я. — Мать нынешнего герцога?

— Ага. — Арно покосился на меня. — Она розы любила. При ней тут всё цвело. А после её смерти старый герцог велел оранжерею расширить, заморские диковины завёз. Лимоны, говорят, пробовал растить, апельсины. Да только не прижились они у нас — тепла мало, света мало. А после войны и вовсе всё забросили.

Он вздохнул и побрёл дальше, заглядывая в углы, вороша палкой сухие стебли. Я шла за ним, слушая, как он бормочет себе под нос названия, которых я никогда не слышала.

— Вот тут розмарин был, целая грядка. Тут тимьян. А здесь, — он остановился у пустого пространства, где только серые комья земли, — шафран сажали. Дорогой был, в столицу возили. И лаванда вон там, у стены, целое поле.

Он замолчал, оглядывая запустение, и вдруг резко повернулся ко мне.

— А вы, ваша светлость, зачем это всё затеяли? Неужто травок захотелось?

— И травок, — честно сказала я. — Марфа жалуется, что приходится у торговцев покупать втридорога. А свои вырастим — сэкономим. И не только травы. Есть у меня одна идея…

Я помедлила, не зная, как лучше объяснить. Потом решила быть прямой.

— В долине растут деревья кэбри. Их зёрна скот ест, а мы из них напиток делаем, кофе называется. Но зёрна дикие, мелкие, не очень качественные. Я подумала: если взять лучшие экземпляры и посадить здесь, в оранжерее, ухаживать — может, удастся вырастить сорт покрупнее? Чтобы и урожай был лучше, и вкус тоньше?