Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 9

Она опустилась на край кровати, потому что ноги больше не держали.

Шаги по коридору. Ближе.

Дверь открылась. Мягко, без скрипа. Ричард вошел.

Он закрыл за собой дверь — тихо, осторожно, как будто боялся кого-то разбудить, хотя в доме, кроме слуг в дальнем крыле, никого не было.

Стоял у двери, и смотрел на Викторию. Просто смотрел.

Затем снял мундир. Аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул запонки. Одну. Вторую. Положил на комод.

Не спешил. Движения размеренные, спокойные. У них было все время мира.

— Три с половиной года, Виктория, — голос тихий, задумчивый. — Три с половиной года я терпел.

Он повернулся к зеркалу, начал закатывать рукава.

— Терпел твою глупость. Твою никчемность.

— Ричард...

— Терпел отсутствие детей. — Он посмотрел на ее отражение в зеркале. — Позор бездетного брака. Шепот за моей спиной. «Капитан Кэрроу, да, тот, у которого нет наследника».

— Но… я...

— Не перебивай меня.

Он повернулся.

— Я терпел твою неблагодарность. Твои жалобы на жару, на Индию, на Шанхай.

— Я никогда не…

Шаг к кровати.

— И вот теперь ты осуждаешь меня. На балу. Публично. Твое лицо выдало тебя всем.

— Никто ничего не видел, я...

— ВСЕ ВИДЕЛИ!

Взрыв был внезапным. Виктория вздрогнула, но он уже взял себя в руки. Выдох. Голос снова ровный:

— Ты унижаешь меня. Моя жена должна быть украшением. Опорой. Не... обузой.

Еще шаг.

— Ты провалилась. Во всем.

Его рука вдруг схватила ее за предплечье, рванула вверх. Виктория вскрикнула, поднимаясь.

— Ричард, прошу...

— Бесполезная, — его лицо было в дюйме от ее. — Неблагодарная. Позор.

Толчок. Она полетела назад, на кровать. Попыталась подняться, но его руки схватили ее запястья, прижали.

— Ричард, не надо, пожалуйста...

Но слова тонули в его голосе, в обвинениях, в боли, которая вспыхнула, когда он ударил ее...

* * *

Виктория моргнула.

Спальня. Утро. Солнечный свет.

Она все еще сидела на краю постели, босыми ногами на холодном полу.

Щеки мокрые. Она плакала и не заметила.

Виктория вытерла слезы тыльной стороной ладони — резко, зло, как будто могла стереть вместе с ними и воспоминания. Медленно подняла взгляд к зеркалу на туалетном столике.

Лицо цело. Ни синяков, ни царапин. Только бледность и темные круги под глазами.

Он не бил по лицу. Никогда. Разве что давал пощечины — резкие, унизительные, от которых звенело в ушах и щека горела огнем, — но никогда кулаком. Никогда так, чтобы остались следы.

Виктория продолжала смотреть на свое отражение, и понимание приходило медленно, холодно, тяжелым грузом оседая где-то в груди.

Он знал, что делал.

Все синяки были там, где их скрывала одежда. Ребра. Бедра. Спина. Запястья — но их можно спрятать под перчатками и длинными рукавами. Лицо оставалось нетронутым.

Потому что лицо видят другие.

Мысль была простой, очевидной, и от этой очевидности становилось еще страшнее. Он не срывался в слепой ярости. Не терял контроль. Даже когда бил ее вчера ночью, он помнил. Знал, куда бить можно, а куда нельзя. Что можно скрыть, а что выдаст его.

Он не хотел, чтобы видели посторонние. Не хотел, чтобы кто-то узнал.

Виктория смотрела на незнакомку с пустыми глазами в зеркале и думала: даже в насилии он методичен. Осторожен. Расчетлив.

И, как ни странно, это было страшнее всего.

* * *

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть.