Спящие боги - Ульяна Черкасова Страница 93

– Мама!

Точно буря, в круг камней ворвались ламины. Все в белом, как призраки. Как Белая Дама. Огни взметнулись к небу и тут же ухнули обратно вниз, тревожно затрепетали, затухая на ветру.

– Мама! Помоги, помоги!

Чернота из тела Эйлин утекала в землю и в ручьи вокруг. И вода замедлила свой бег, потемнела. Все факелы вокруг погасли один за другим.

– Вивьен? Что ты… Эйлин!

Мама склонилась над Эйлин, опустила руки, касаясь груди, узких плеч и тонких рук. Пальцы пробежали вдоль туловища, пытаясь ухватить нить, но ни нити, ни искры, ни единого следа жизни не осталось. У неё забрали всё. Осталась только чернота, и она выплёскивалась наружу, затопляя поляну вокруг Звёздного дуба.

Вив вздрогнула, руками заткнула себе рот, сдерживая рвущийся крик.

– Спаси Эйлин… Мама, пожалуйста, спаси…

Ламины в белых длинных одеяниях вокруг кружили, будто бестелесные духи.

– Дуб! – вдруг закричали в стороне. – Она отравила дуб.

И всё переменилось. Мама кричала дико и яростно, как раненый зверь. Ламины жгли огонь, и тело Эйлин вспыхнуло, как свеча, быстро, вспышкой. Там, где возложили цветы и дары, там, где позже должен был загореться благословенный огонь, там горело крохотное тело Эйлин.

А мама рвалась туда, к погребальному костру, и ламины удерживали её втроём, чтобы она не прыгнула в огонь к дочери. Всё искрило, пока чёрную проклятую землю выжигали дотла, чтобы не осталось ни капли тьмы.

– Это она! Это она наслала проклятие.

Из всех ламин рядом оказалась только бабушка. Она схватила Вивьен за плечи, подняла и спрятала за своей спиной. В полумраке было толком не разобрать чужих лиц, но Вивьен знала точно, с каким презрением, с каким осуждением и ненавистью они посмотрели на неё.

– Я не виновата…

– Не подпускайте её к дубу. Уведите предательницу из священной рощи.

Её вырвали у бабушки, схватили за руки с обеих сторон, потащили прочь. Вивьен закричала, попыталась вырваться.

А ламины обступили дуб, скрывая от глаз и маму, и маленькую Эйлин в объятиях пламени. Чужие ногти впились в предплечья. Заклятие сжало ей горло. Из глаз полились слёзы.

Бабушка бежала следом.

– Не трогайте её! – взмолилась она. – Да что же вы творите? Это же Вив! Наша Вив!

Она бежала до самой деревни, не останавливаясь, умоляя сжалиться и отпустить, и всё это время Вив не могла издать ни слова. Воздух уходил из неё, пока дубовая роща не скрылась в темноте.

– Предательница!

* * *

Пахло дымом. И горелой плотью.

Корвус резко вырвался из чёрной пустоты пьяного сна. Он сел, тяжело дыша. Сердце колотилось от тревоги.

— Ворон, – позвала ночь.

— Бра-ан, – промурлыкали на ухо.

Нить в груди тянула, как затихающая боль от удара: всё меньше и меньше с каждым мгновением. И Корвус задумался бы, видела ли его точно так же во сне Вивьен, но в этот миг он наконец-то разглядел огонь. И три силуэта в чёрных плащах. Дверь из шахты оказалась распахнута. В пещере горел костёр.

Голова мигом стала кристально-чистой, точно в морозный зимний день. Он выпрямился, застыл, сжав челюсти.

— Корвус, – позвала Старуха, – ты крепко спишь. Даже твой друг проснулся раньше, а ты всё не слышал наш зов.

— Какой друг?

Ведьмы зашушукались между собой.

— Не переживай, он уже идёт, – откликнулась Мать.

Всё это походило на сон, такой же уродливый и неприятный, как тот, в котором была дубовая роща и маленькая мёртвая девочка. Корвус приподнялся на руках, огляделся и затряс головой, пытаясь стряхнуть пьяный дурман. Но он был трезв. Удивительно трезв для человека, который столько выпил. Всё ещё стояла ночь, но в лагере рабочих никто не шумел. Видимо, все заснули после пьянки.