Щенок - Крис Ножи Страница 27

Андрей всхрапывает и причмокивает, Даня пинает под ребра — не сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы сознание вернулось в тело и пропитой мозг. Отчим мычит, дергается, шарит рукой по полу, мутные, налитые кровью глаза фокусируются на парне.

— А? Че?

Даня садится на корточки рядом, хватает за ворот засаленной мастерки — и вся злость на Настю обрушивается на Андрея, Даня рывком сажает мужичка, с силой припечатывая лопатками в стену, бросает веревки на колени.

— Веревку вот порвал, — цедит Даня, глядя в эти пустые, рыбьи глаза. — За новой сгоняй.

Следом на ноги отчиму летит полтинник, бумажка планирует на грязную, обоссаннуюштанину. Даня не отводит взгляда от лица Андрея, и тот тут же сгребает купюру своими крючковатыми лапами, лепечет пьяно.

— Данька, ты че, совсем, что ли? Какая веревка? Зачем?

— Вешать тебя на ней буду.

Андрей тут же напрягается весь так, что аж икает от испуга.

— Да расслабься ты. — Даня хлопает отчима по плечу. — Белье сушить негде. Че, сходишь? А я на работу погнал.

Андрей часто-часто кивает, кое-как переваливается на четвереньки, пытаясь встать. Даня поднимается, смотрит на отчима сверху вниз, кривит губы в ухмылке. Ползи, таракан.

Из открытой форточки на кухне слышно, как во дворе сигналит машина — два коротких гудка. Даня натягивает куртку, сует руку в карман: «Сименс», ключи, три сотни на всякий случай. Поправляет шарф Даны у горла, делает глубокий вдох.

Сладкая моя.

У подъезда стоит синий почтовый УАЗик — «буханка» со ржавыми крыльями и рыжими пятнами у ручек, из трубы валит белый дым. За рулем сидит Женек — мужик лет пятидесяти, в засаленной куртке цвета хаки, с небритым мясистым лицом и красным носом. Он курит «Приму», пепел стряхивает прямо на панель, где уже лежит целая серая горка вперемежку с шелухой от семечек.

— Запрыгивай давай, — бросает Женек, не вынимая папироски изо рта, — опаздываем уже.

Даня забирается в салон, захлопывает дверь — ручка болтается, держится на честном слове. В нос бьет запах соляры и папирос, такая ощутимая табачная вонь. Женек трогается с места, Даня откидывается на жесткое сиденье. Печка дует еле-еле, и по лобовому стеклу снизу ползет изморозь. Мимо плывут серые хрущевки, серые фигуры людей в пуховиках, серые остановки, серые рекламные щиты. В салоне серый дым ест глаза — Женек затягивается, держа сигарету большим и указательным, огонек обжигает, и он щелкает бычок пальцами в щель в окошке. Включает радио — там что-то про курс доллара и очередное повышение цен на бензин, Женек матерится себе под нос, переключает на «Русское радио» — ведущий объявляет хит-парад, и Митя Фомин обещает, что все будет хорошо.

Да. Дана в городе, и теперь все будет хорошо.

Черт. Утром такое настроение прекрасное держалось, и все сломалось.

Похуй. Может быть, сейчас он увидит Дану в редакции, и настроение вернется.

УАЗ въезжает во двор, где сотрудники частенько жарят шашлыки, останавливается с громким звукомколодок. Даня выпрыгивает и почти бежит внутрь — здоровается нарочито громко, поднимает коробку с газетами, дно провисает, и он подхватывает снизу ладонью, поправляет коленом, прижимая к груди. Шарф Даны чешется у горла, и Даня поправляет свободной рукой, утыкается носом в шерсть на секунду.

Интересно, доставили ли розы? Семь тысяч, блять, семь тысяч — квартиру можно снять, но оно того стоит, если улыбнется, если прижмет к груди букет, если поймет, что кто-то так сильно, крепко, на всю жизнь, до самой смерти…