Щенок - Крис Ножи Страница 31

Вертит пенал в пальцах, улыбается умильно чему-то своему, и Даня расцеловал бы, но новость про клуб что-то нехорошее делает с сердцем. Громкая музыка, дешевые коктейли и, конечно, парни, которые приходят туда снимать мясо. Развеяться? Чтобы тебя там трогали? Чтобы какой-то урод дышал тебе в шею перегаром? А этот придурок из редакции тоже идет?

— Здорово. Тебе надо, ага. Развеяться.

Даня расставляет ноги, и острая коленка упирается в тело. Ох…

— Ладно. Давай начнем. Смотри, — Дана придвигается ближе, и ее запах — духи, которые он вдыхал весь день, смешанные с ароматом роз, — ударяет в ноздри, кружит голову. — Вот «бежать быстро». Какая тут связь?

Крепкая. Крепче не придумаешь.

Даня смотрит на пальчик с аккуратным маникюром, скользящий по строчке. Он знает ответ, знает все ответы, он мог бы сам ей лекциюпрочитать, но Даня хмурит лоб, кусает губу, изображая мыслительный процесс туповатого школьника.

— Согласование? — предполагает неуверенно.

— Даня! — Дана смеется, и этот смех, и имя с красивых губ — и Даня слегка улыбается, он готов ошибаться снова. — Ну какое согласование? Слово «быстро» меняется? Нет. Значит, оно просто примыкает. Понимаешь? Примкнуло, никак не поменявшись.

— А-а-а… — тянет, подаваясь вперед, и голос совсем другой, взрослый, осипший вдруг, хочется примкнуть, Дана, к тебе между ножек своим членом — глубоко, горячо, чувствительно. Как тебе такое примыкание, Дана? Господи боже, стоит от наречия! — То есть, если я просто рядом стою и во мне ничего не изменилось, то я просто к тебе примкнул? — склоняется к ее ушку, локон щекочет нос, и произносит хрипло: — Разве так бывает?

— Бывает, — Дана улыбается, но радость гаснет, когда она замечает близость, нарушение границ, Даня почти касается ее плеча своим, горячо дышит в висок и вдруг втягивает воздух, как наркоман дорожку, прикрыв веки.

Дана медленно отодвигается, в глазах — тень страха, что утром мелькнул во взгляде утром, в машине.

— Дань… — она откладывает ручку. — Я все вижу.

Даня сглатывает. Конечно, не сдержался.

День прошел паршиво, вот и захотелось заесть сладким.

Тишина гулкая, пустая, холодильник внезапно начинает гудеть, и Дана вздрагивает, но Даня остается недвижим. Шестеренки крутятся, правое веко прилипло к нижнему, и он с трудом открывает глаз после моргания. Врать нет смысла, но и правду не скажешь, она ложится на язык и умирает тут же, растворяясь ядом.

Я отрава.

— Ты мне нравишься просто, — говорит хрипло, снижая градус, оборачивая звериный голод и оскал волчий в овчину неловкой подростковой симпатии. — Немного. Чуть-чуть. — Он показывает пальцами — крошечный зазор между большим и указательным. — Вот столечко.

— Ты мне тоже нравишься, — Дана выдыхает облегченно, копирует жест. — Вот столечко. Но, Дань, это глупость. Ты маленький еще.

Нравишься.

Это только начало, Дана, я сделаю тебя такой же зависимой. Других вариантов у нас нет.

— Мне уже восемнадцать.

— Я знаю, Данечка. Но быть большим — это не про возраст, а про умение принимать решение. К тому же… первые влюбленности… Они часто заводят нас не туда, — качает головой, рука машинально,неосознанным жестом тянется к уху, поправляет волосы, прикрывая полоску шрама на шее. — Ты путаешь благодарность с чем-то другим.

Отступить — шаг назад, чтобы было место перед прыжком. Даня улыбается обезоруживающе, как нашкодивший пацан.