Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 63

— Теплее только бекешка, но ты в ней утонешь. А так похоже, что вышла из дома до заморозков, а тут внезапно наступила зима.

Вера улыбается робко и коротко — благодарить вроде особо не за что, и все же она чувствует признательность за обычное человеческое отношение, после месяцев издевательства и унижений.

Саныч недовольно кривится, небрежно отодвигает девушку в сторону, жмет Герману руку и выходит за дверь:

— До обеда жду. Потом уеду в Управление, — бросает на ходу.

— Есть, товарищ майор! — Варшавский шутливо козыряет ладонью.

* * *

Они молча спускаются с четвертого этажа. За дверью подъезда Герман критически переводит взгляд с выпавшего за ночь и до сих пор не убранного снега на Веркины ноги в открытых осенних туфлях.

— Дойду, — бурчит она в ответ на незаданный вопрос и первая ступает на узкую протоптанную дорожку из следов, ведущих к дороге. — Или вы меня на руках собирались нести?

— Ты, — поправляет Герман, — мы перешли на «ты». И да, собирался. Не в первый раз.

От воспоминаний о том, как он нес ее голую до кровати, отчего-то бросает в смущенный румянец и жар. Хорошо, Герман идет сзади и не видит, как покраснели щеки.

— Куда мы? — спрашивает уже пристегнутая на переднем сидение джипа. Здесь пахнет новым салоном и, едва уловимо, сигаретами.

— Тебе нужна подходящая одежда.

— У меня есть. Дома. Отвези меня домой, — просьба на удачу не срабатывает. Герман удостаивает ее коротким тяжелым взглядом:

— Нельзя, Вер. Ульянов на свободе, Кравчук под следствием, а ты свидетель. Иначе я не смогу тебя защитить.

Спорить бессмысленно — одна тюрьма сменилась на другую, и к чему приведет новое заточение неизвестно.

— А мама?

— Анне Николаевне сообщили, что дочь задержана с остальными в ходе вчерашней облавы в клубе. Для выяснения обстоятельств имеем право до двух суток. Первые еще не кончились.

— Но ты же не мент, — Вера осторожно прощупывает почву. — Или?

— Нет. Я в отставке. Но товарищ майор в частном порядке привлекает для расследований.

В тишине они едут недолго, магнитола включается хриплым голосом Цоя: «Я сижу и смотрю в пустое небо из пустого окна и не вижу ни одной знакомой звезды…»

— Я бродил по всем дорогам и туда и сюда, оглянулся и не смог разглядеть следы, — подпевает Герман, и Верка косится на него удивленно — голос у бывшего мента отлично поставлен и попадает в ноты.

— В музыкалке учился? — спрашивает, потому что хочется хоть что-то узнать о новом загадочном то ли спасители, то ли пленителе.

— Фортепьяно. Мать прочила мне музыкальную карьеру. А отец военную, по своим стопам.

— А ты?

— В наше время дзюдоисты нужнее пианистов, — Герман усмехается невесело и делает музыку громче.

«Песен еще ненаписанных сколько, скажи, кукушка, пропой…»

Верка глубоко вдыхает и закрывает глаза:

— Димка любил эту песню, — мысли срываются вслух, пока в памяти летний вечер и они вдвоем с Королем мчат в шестисотом по трассе и орут во все горло громче мафона «Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак, и если есть порох, то дай огня…». Огня ее любовь получила сполна, обратив сердце в угли и пепел.

— Королев был неплохим парнем. Сочувствую твоей утрате, — низкий голос выдергивает из грез прошлого. Веркин взгляд удивлен и вопросителен, но Германа не приходится умолять о подробностях.