Тени над «русским Чикаго» - Александр Домовец Страница 102

— Ладно, – сказал я. – А что он делал вчера?

— У меня, ваше благородие, вчерашнее донесение готово, с собой оно, – заторопился Овсянкин. – Вот, возьмите.

Приняв бумагу, я посмотрел на Подшибякина.

— Ступай, Денис Терентьевич, – велел полицмейстер. – Раз на полковой лошади ускакал, значит, в полк её и вернёт. Жди его там, хоть за полночь приедет.

Как только филёр вышел, полицмейстер спросил:

— Куда, интересно, поручик намылился? А, Герман Валерьянович? Ты же умный, блесни дедукцией.

— Теряюсь в догадках, – ответил тот, пожимая плечами.

— А я вот не поручусь, но думаю, что в Сарепту. Есть такое ощущение, – кивнул Подшибякин.

— Мне тоже так кажется, – согласился я.

— Вот видите, – подытожил полицмейстер. – Я почему подумал про Сарепту? Всё же поручик двинулся в южном направлении. И Данилов там бывал неоднократно. Чувствую, какие-то ниточки в Сарепту тянутся. Немецкая разведка, немецкий городок…

— Самое интересное, что Бабушкин на сегодня у меня от службы отпросился, – сообщил я. – Нездоровится, мол. Не иначе, решил взбодриться конной прогулкой. Шестьдесят вёрст туда-обратно вместо постельного режима – и как огурчик.

Поднявшись, Соколов сцепил руки за спиной, прошёлся по кабинету и предложил задумчиво:

— А давай-ка, Николай Трифонович, я Семёнкину позвоню.

— А давай! – оживился Подшибякин. – Проверим догадку.

— А напомните-ка, кто такой Семёнкин? – поинтересовался я.

Соколов сообщил, что Семёнкин – это старший городовой, фактически начальник отделения в Сарепте. Человек толковый и расторопный. Если ему дать приметы Бабушкина, то на въезде в городок того, как минимум, зафиксируют и, по возможности, возьмут под наблюдение. Поручик выехал примерно час с четвертью назад, скакать ещё часа полтора-два, так что времени связаться с Семёнкиным вполне достаточно. Я быстро набросал на листе бумаги приметы Бабушкина, не забыв упомянуть рыжую лошадь и притороченный к седлу чёрный саквояж. Забрав листок, Соколов удалился.

Проводив следователя тёплым взглядом, Подшибякин признался:

— Правая рука и половина левой! Иной раз думаю: что бы я без него делал?

— Очень толковый у вас Герман Валерьянович, – согласился я. – Такой и в столице не затерялся бы.

— В точку! Его в столицу когда-то и звали.

Я удивился. Приглашение провинциала в Санкт-Петербург – дело редкое, почти уникальное.

— Было, было, – подтвердил Подшибякин. – Аккурат вскоре после того, как меня назначили полицмейстером, пришёл вызов из министерства на одну следовательскую персону – пройти двухмесячные курсы усовершенствования. Я Соколова и послал. А там его заметили, оценили и предложили перевод в столичное управление. Я уж и расстроился…

— И что?

— Да, слава богу, сам отказался. Цезаря вспомнил. Лучше, говорит, быть первым в галльской деревушке, чем вторым в Риме. Гордый! А я и рад. Жалованье увеличить не могу, не в моей власти, так хоть наградными отыгрываюсь.

С этими словами Подшибякин отвлёкся на полив бесценной герани, а я развернул донесение филёра Овсянкина с описанием вчерашнего дня Бабушкина. Донесение как донесение, но от предпоследнего абзаца перехватило дыхание. Я перечитал его дважды и трижды, словно в руках у меня был увлекательнейший из романов Дюма.

— Николай Трифонович, – позвал я, – мне нужно вчерашнее донесение про Маркина. Оно есть?