Тени над «русским Чикаго» - Александр Домовец Страница 153

Я знал, что тогда, на суде, военный прокурор требовал приговорить его к смертной казни. Учли, однако, что немецкий резидент рассказал и выдал всё, что можно (в том числе такое, о чём мы по горячим следам и подумать не могли). Виселицу заменили бессрочной каторгой. Та же казнь, только медленная… В каком-то смысле передо мной, положив ногу на ногу, действительно сидел призрак. Смотрел со знакомой флегмой во взгляде.

— Всё же странная штука жизнь, – сказал он наконец со вздохом. – Столько лет мечтал встретить вас и заманить в укромное место, чтобы вы оказались полностью в моих руках. И всё сбылось. А радости нет. Скорее грустно…

Судя по зачину, Соколов был настроен пофилософствовать. А мне в этой ситуации спешить и вовсе было некуда.

— Отчего же грустно? – спросил я.

— Да ведь убить можно только единожды. А вас надо бы прикончить раз десять, не меньше. Задолжали вы мне, Рязанцев, ох, задолжали!

— Можно помучить, – деловито подсказал мой бывший пассажир, по-прежнему стоявший у входа.

— Можно, Франц, можно. Однако мы этого делать не будем. Мы же интеллигентные люди, живущие в культурной стране. И я вовсе не хочу марать ковёр и мебель кровью… – Соколов похлопал меня по колену. – Так и быть, умрёте без долгих мучений. Вот как Подшибякин.

Внутри что-то оборвалось.

— Что – Подшибякин? – спросил я хрипло.

— То и Подшибякин… За ним тоже был должок, и немалый, разве нет? Всадил я ему в голову две пули ещё в семнадцатом. Умер мигом и, надо полагать, сам не заметил как. Так что вы следующий. – Он закурил папиросу и вкусно затянулся. – Коньячку напоследок дёрнуть не желаете? Покурить опять же?

— Не желаю, – отрезал я. На самом деле желал и даже очень, но не из этих рук.

— Ну, как угодно… А мне налей, Франц, и себе тоже.

Франц быстро обслужил начальника. Глотнув, Соколов от удовольствия прикрыл единственный глаз. Пользуясь паузой, я попытался ослабить верёвки на руках и ногах, но тщетно – связан я был на совесть. Плохо дело!

— Собственно, говорить с вами не о чем, – сообщил Соколов, не выпуская из рук бокал. – Русский эмигрант-голодранец, он же таксист, мне неинтересен. От вас мне нужно лишь одно – ваша смерть. И я её вот-вот получу. Для приличия спрошу: последнее желание есть? Правда, развязать руки и дать револьвер не обещаю…

Франц хохотнул.

— Желание есть, – сказал я медленно. Умереть я давно уже не боялся, но и не торопился.

— Излагайте!

— Как вы здесь очутились? Почему не погибли на каторге? Каким образом нашли меня?

Соколов широко улыбнулся.

— Другими словами, хотите знать, что я делал между нашей последней встречей и сегодняшним днём?

— Именно.

— Вот ведь контрразведчик, – сказал Соколов чуть ли не добродушно. – Без пяти минут труп, а всё любопытство в одном месте играет. Расскажу, расскажу. Развёрнутого повествования не обещаю, но вкратце…

Поставил бокал на стол. Закурил.

— Что касается каторги, то да – мог бы и подохнуть, – заговорил он наконец. – Не люблю вспоминать тогдашнее время. Если и есть ад на земле, то это Нерчинская каторга. Забайкалье край суровый, и нравы там соответствующие. С нами, заключёнными, начальство не церемонилось. С утра до ночи работа на руднике, кормили мало и плохо, бараки холодные. К тому же я, как бессрочник, носил круглосуточно кандалы. – Соколов сжал зубы до желваков на скулах. – Заключённые между собой постоянно грызлись. Уголовники задирали политических, те отбивались, редкая ночь в бараках обходилась без драк с увечьями, а то и убийствами. Я был причислен к политическим, так что досталось и мне.