Тени над «русским Чикаго» - Александр Домовец Страница 155

— Да неужели?

— Верно вам говорю. Другое дело, что у Деникина или Врангеля я вас из Европы достать не мог. Но затем вы перебрались в Турцию, затем в Болгарию – как говорится, стало теплее. А уж когда вы очутились во Франции и влились в братство парижских таксистов… Как только я узнал об этом, вы стали уже наполовину покойником. Оставалось разработать план вашей поимки и ликвидации. Откровенно говоря, это было намного проще, чем заминировать Нобелевский городок! И вот вы здесь, – закончил он с благостной улыбкой.

Голос его при этом задрожал, словно от восторга, и я невольно подумал: а ведь не врёт. Пока меня не прикончит, не будет ему покоя. Ишь, светится весь. И глаз блестит сумасшедше… Боже мой! Сколько раз я мог погибнуть на фронтах мировой и гражданской, а в итоге дни свои суждено закончить на старой посудине от рук смертельного врага, которого и в живых-то уже давно не числил…

— И как же вы рассчитываете меня убить? – спросил из чистого любопытства.

Откинувшись на спинку стула, Соколов закинул руки за голову.

— Варианты были разные, – сказал он доверительно. – В конце концов я выбрал простой и по-своему изящный. Представьте, что мы вас пакуем в мешок, суём туда же десяток камней и в таком виде сбрасываем в Сену. И вы, естественно, идёте на дно кормить рыб… – Он улыбнулся. – Тут в чём изюминка? Под водой вы проживёте ещё минуту-другую. Потом воздух кончится, и волей-неволей придётся вдохнуть речную воду. Ещё успеете почувствовать, как разрываются лёгкие – чем не пытка? Ещё успеете позавидовать Подшибякину…

Франц одобрительно хмыкнул.

— Ну, и забавный штрих напоследок, – закончил Соколов. – Камни, которые утащат вас на дно, вы принесли собственными руками. В том самом саквояже, что оттянул вам конечность. В нём же мешок для вашего упокоения. Не саван, правда, но уж какой есть. Воистину, как говорили древние латиняне: «Всё своё ношу с собой».

Я заметил, что Соколова по ходу разговора всё больше разбирает возбуждение. Вот и сейчас он захохотал, и в смехе его был оттенок безумия. Впрочем, лелея месть долгие одиннадцать лет, вполне можно рехнуться.

— Да вы не просто маньяк, вы ещё и садист, – бросил я с отвращением.

— Господь с вами! – возразил Соколов. – Садист у нас Франц. Большой искусник причинять боль. Если бы вами занялся он, вы бы уже валялись с переломанными рёбрами, с прижжёнными сосками, с вышибленными зубами.

— С отбитыми яйцами, – подсказал Франц хладнокровно.

— Вот видите? А я что – я джентльмен в белых перчатках. Но в конечном счёте вам от этого легче не станет. И не надейтесь!

Да я, собственно, лишь увидев Соколова, уже ни на что не надеялся. И разыскивать меня никто не будет – кому я тут нужен, в Париже-то? Ну, разве что Игорь Нестеренко, заметив моё исчезновение, через два-три дня подаст заявление в полицию. Мной овладело полное безразличие. Выхода не было, жизнь внезапно подошла к концу, но это меня беспокоило слабо. Душой, в сущности, я давно уже умер – ещё в ту минуту, когда упал на колени перед могилами жены и дочери… Хотя захлебнуться грязной речной водой перед смертью будет, конечно, мерзко.

— Уже темнеет, – заметил Франц.

— Ты прав, мой друг. Ступай, заводи мотор.

Франц затопал по лестнице на палубу.

— Зачем вам мотор? – спросил я.