Холод на пепелище - Dee Wild Страница 169

По стволам в полутьме ползали странные существа – плоские многоножки, круглые, как тарелки, с узорчатыми панцирями. Каждый узор – уникальный. Замысловатые спирали, ломаные линии, пятна, словно страницы из книги, написанной на неизвестном языке. Одни зарывались в красный ковёр, другие выползали из него и устремлялись по деревьям вверх.

Между кронами в вышине протягивались лианы, будто провода, с которых свисали продолговатые мерцающие плоды. Внизу, на красноватом растительном ковре тут и там вспучивались синие цветы, обнажая бутоны. При моём приближении «цветы» взмахивали лепестками, открывали крошечные глаза и срывались с места вверх, скрываясь среди пульсирующей шарообразной «листвы»…

— Дядя Ваня, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от «цветка», который только что взмыл, хлопая «лепестками». — Ты это видишь? Это вообще реально? Или у меня наконец поехала крыша, и я галлюцинирую?

Мир был настолько чужим, что казался последним сном мозга перед отключением, а в динамике царило тихое шипение.

— Вижу, внучка, вижу, — его голос приобрёл старую, давно забытую окраску – азарт первооткрывателя, смешанный с благоговением. — Аммиачная атмосфера, азотно-фосфорная основа биохимии… У них, понимаешь, в основе молекул не углерод, как у нас. Они дышат водородом, выдыхают азот и, уж прости за прямоту, какают фосфором. Это… это не просто другая планета. Это другое уравнение самой жизни. Вся наша углеродно-кислородная цивилизация – всего лишь один частный случай, один эксперимент Вселенной. А здесь – ещё один. Живой, дышащий.

Я не могла сдержать лёгкую, почти детскую улыбку. Его тон, этот научный восторг, был таким… нормальным. Таким знакомым. Казалось, на секунду не стало ни «Интегры», ни Ковчега, ни образцов А и Б. Был просто он – гениальный, увлечённый механик – и я – его глаза и руки в опасном месте.

— Что ж, профессор, — сказала я с лёгкой, старой иронией. — Принимаю заказы. Принести тебе на пробу синий «цветочек»? Или узорчатую «тарелочку»?

— Лиза! — его голос вмиг сменил тональность с восторженной на отцовски-суровую. — Ничего не трогать. Ни-че-го! Ни под каким предлогом! Мы не знаем, как их азотно-фосфорная биохимия среагирует на нашу углеродную оболочку. Одна спора, один микроскопический шип – и твой скафандр станет инкубатором для чего-то невообразимого. Или… ты растворишься изнутри, как кусок сахара в кипятке… Ты меня поняла?

В его словах был страх за меня – такой человечный, почти родственный страх. И от этого на душе стало… странно тепло.

— Поняла, поняла, — смиренно сказала я и зашагала вперёд, но теперь уже с осторожностью не исследователя, а гостя в чужом, невероятно хрупком мире. — Буду только смотреть. Обещаю.

Шаг. Земля пружинила. Шаг. Воздух был чужим. Как подготовиться к миру, в котором нет ничего нашего, человеческого, привычного?

Здесь нельзя было быть уверенной ни в чём. Поведение этого мира не поддавалось расчёту, и любая его реакция на меня была абсолютно непредсказуемой.

И это было… освобождением.

Здесь, в дышащем багровом теле чужого мира, все человеческие конструкты расползались, как песочный замок под приливной волной. Распорядок дня. Вежливость. Мода. Позитивный настрой. Справедливость. Благородство. Даже ненависть. Даже месть…