Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 100

— Тише, — сказала я. — Проходи. Ты замерзла.

— Я не хочу к нему обратно.

— Хорошо. Не поедешь.

Она подняла голову.

— Можно я останусь?

— Конечно.

— На ночь.

— На сколько нужно.

Она снова заплакала.

Я закрыла дверь, сняла с нее мокрую куртку, дала полотенце, нашла сухие носки и свой старый свитер. Он был ей коротковат в рукавах, но теплый.

Пока она переодевалась в ванной, я выключила рис, поставила чайник и убрала со стола документы. Не спрятала в панике. Просто освободила место.

Олеся вышла бледная, с красными глазами. Села за стол и сразу взяла кружку двумя руками.

— Я слышала их разговор, — сказала она.

Я села напротив.

— Александра и Виолетты?

Она кивнула.

— Я не специально. Правда.

— Я верю.

— Она говорила про тебя.

Я молчала.

— Про то, что ты используешь меня. Что ты ушла и делаешь вид, будто тебя вытолкнули. Что твое место давно пустое.

Я почувствовала, как внутри снова откликнулась та же боль, но теперь она была не главной. Главной была Олеся, которая сидела напротив и впервые видела не чужую историю, а свою семью без стекла.

— Что сказал отец? — спросила я.

Олеся посмотрела на меня.

— Не сразу то, что должен был.

Вот и все.

Не надо было подробностей.

Она поняла самое важное.

— Потом он сказал, что не слышал тебя, — добавила она. — Так и сказал: «Потому что я не слышал».

Я отвернулась к окну.

Если бы Александр сказал это месяц назад, год назад, пять лет назад — я, наверное, бросилась бы к нему. Сейчас эти слова пришли через дочь, после чужой женщины в его кабинете, после бумаг, давления, замков и слез.

Слишком поздно не значит совсем ничего.

Но значит уже не то.

— Мам, — тихо сказала Олеся, — прости меня.

Я повернулась к ней.

— За что?

— Я говорила тебе ужасные вещи.

— Ты была зла.

— Это не оправдание.

— Нет. Но объяснение.

Она помотала головой.

— Я сказала, что у тебя был дом, папа, нормальная жизнь. Что ты не работала как все. Что ты разрушила семью. Я повторяла за ним и думала, что думаю сама.

— Олеся.

— Нет, дай сказать. Пожалуйста.

Я кивнула.

Она вытерла нос салфеткой, взяла другую, смяла в пальцах.

— Я правда не видела. То есть видела, но не складывала. Ты всегда переводила его. Он скажет резко — ты потом объясняешь, что он устал. Он забудет — ты говоришь, что у него много дел. Он не придет — ты уже придумала, почему это нормально. Я думала, так и есть. Что ты просто спокойная. А ты, оказывается, все время закрывала собой дырки.

Я молчала.

Потому что если бы сказала хоть слово, расплакалась бы.

— И я тоже привыкла, — продолжила Олеся. — Что ты все поправишь. Даже сейчас. Я приехала — и ты сразу чай, носки, свитер. А я даже не спросила, как ты после всего этого.

— Я мама.

— Вот именно! — Она почти рассердилась. — Ты всегда мама. Всегда жена. Всегда кто-то для кого-то. А где ты сама?

Вопрос был такой простой, что я не смогла ответить.

Олеся тоже не ждала ответа.

Она встала, подошла ко мне и обняла сама. Крепко, неловко, с мокрыми волосами, с дрожащими руками.

— Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда, — сказала она мне в плечо. — Даже если он будет хороший. Даже если ему плохо. Даже если я иногда буду скучать по тому дому. Я не хочу, чтобы ты снова туда возвращалась и исчезала.

Я закрыла глаза.

Вот теперь я заплакала.

Тихо.

Без красивых слов.