Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 101

Просто потому, что дочь наконец увидела не мою правоту, а меня.

Мы долго стояли посреди кухни.

Рис остыл.

Чай тоже.

Дядя Валера за стеной включил телевизор слишком громко, потом убавил. В подъезде кто-то хлопнул дверью. Обычный вечер не знал, что на старой кухне две женщины заново учатся быть семьей.

Потом Олеся отстранилась и сказала:

— Я есть хочу.

Я рассмеялась сквозь слезы.

— Рис переварился.

— Мне все равно.

— Есть курица.

— Отлично.

Я разогрела еду. Олеся достала тарелки, сама нашла вилки, сама поставила на стол хлеб. Маленькие движения, почти незаметные. Но раньше она сидела бы и ждала. Сегодня помогала.

Мы ели молча.

Потом она сказала:

— Я не буду пока отвечать папе.

— Он волнуется.

— Пусть.

Я посмотрела на нее.

— Напиши, что доехала. Без разговора, просто чтобы знал.

Она поморщилась.

— Ты все равно его защищаешь.

— Нет. Я не хочу, чтобы он сходил с ума и приехал сюда.

— Логично.

Она взяла телефон и написала:

«Я у мамы. Доехала. Ночую здесь. Говорить сегодня не буду.»

Показала мне экран.

— Нормально?

— Нормально.

Отправила.

Ответ пришел быстро.

«Олеся, это не решение.»

Она прочитала вслух и усмехнулась.

— Он даже мне пишет как приказ.

Я ничего не сказала.

Она набрала:

«Это мое решение на сегодня.»

И выключила звук.

Потом посмотрела на меня.

— Можно я посплю у тебя в комнате? На диване не хочу.

— Конечно.

— Как раньше у бабушки.

— Как раньше.

Мы постелили ей рядом с моей кроватью на раскладном матрасе, который дядя Валера принес из кладовки и сказал: «Живой еще, только проветри». Олеся смеялась, что матрас старше ее, но легла почти сразу.

Я думала, она уснет быстро.

Но в темноте она спросила:

— Мам?

— Да?

— Ты правда плакала в ванной?

Я долго смотрела в потолок.

— Да.

— Часто?

— Иногда.

— Из-за папы?

— Не всегда. Иногда из-за себя. Из-за усталости. Из-за того, что не знала, как сказать, что мне плохо.

Она молчала.

Потом тихо сказала:

— Я тоже иногда плакала в ванной в общежитии. Чтобы девочки не слышали.

У меня сжалось сердце.

— Почему ты не говорила?

— Не хотела расстраивать. Ты же всегда говорила, что я сильная.

Я закрыла глаза.

Вот так это и передается.

Не приказами.

Не уроками.

Фразами, которые кажутся поддержкой.

— Прости, — сказала я.

— Мам, не надо за все извиняться.

— За это надо.

Она повернулась на бок. Я не видела ее лица, только темный контур волос на подушке.

— Я не хочу быть удобной, — сказала она.

— И не будь.

— А если я уже умею?

— Тогда будем разучиваться вместе.

Она тихо вздохнула.

— Хорошо.

Ночью я почти не спала.

Слушала, как Олеся дышит рядом. В детстве она сопела громче, переворачивалась поперек кровати, сбрасывала одеяло, а утром уверяла, что это не она. Теперь лежала тихо, взрослая, слишком рано уставшая от наших с Александром ошибок.

Я думала о том, что завтра будет тяжелый день.

Александр позвонит. Олеся, возможно, снова разозлится. Виолетта поймет, что ее разговор услышала дочь. Мокеев попросит зафиксировать новое обстоятельство. В фонде будут заявки, таблицы и люди, которым все равно, что у координатора семейная буря.

Но сейчас моя дочь спала рядом.

Не в доме Александра.

Не между нами.

Рядом со мной.

Утром Олеся проснулась раньше будильника.

Я открыла глаза и увидела, как она сидит на матрасе, завернувшись в одеяло, и смотрит в телефон.