Жена, которой не было в документах - Виолетта Весна Страница 112

— Почему?

— Она долго жила так, будто главное — чтобы снаружи все выглядело правильно.

Савелий нахмурился.

— А внутри?

— Внутри у нее, наверное, тоже много страха.

— Ей нужна коробка?

— Возможно.

— Но я свою не дам. Там уже места мало.

Таисия поцеловала его в висок.

— Не надо. Пусть взрослые сами ищут коробки.

Когда дети уснули, она спустилась на кухню.

Гордей сидел там.

Не в кабинете.

На кухне.

Перед ним стояла чашка чая и тарелка с оставшимся кусочком пирога, который он, видимо, купил отдельно.

— Пирог свободы? — спросила Таисия.

Он поднял глаза.

— Лариса Ивановна сказала, что свобода должна быть доедена, иначе засохнет.

Таисия невольно улыбнулась.

— Мудрая женщина.

— Да.

Он отодвинул тарелку.

— Хочешь?

Она хотела сказать нет.

Потом подумала: пирог ни в чем не виноват.

— Маленький кусок.

Гордей взял чистую тарелку, положил ей кусок.

Они сидели на кухне друг напротив друга, как когда-то в самом начале, когда кухни были маленькими, чашки дешевыми, а будущее казалось трудным, но общим.

Только теперь между ними лежали не сметы и мечты, а развод, дети, синяя папка, статья и слишком много опоздавшей правды.

— Я написал матери, — сказал Гордей.

— Уже?

— Да. Что обсуждать развод, имущество, твою роль в компании, Ренату и любые версии конфликта с детьми нельзя. Ни лично, ни по телефону. Если повторится, общение с детьми будет только в нашем присутствии.

Таисия положила вилку.

— Ты правда это написал?

Он достал телефон и протянул.

Она прочла.

Текст был короткий.

Ясный.

Без оправданий.

Без «мама, пойми».

Без попытки сгладить.

Эльвира Павловна уже ответила:

«Ты позволяешь ей разрушать семью и называть это защитой детей».

Гордей написал:

«Нет.

Я слишком долго позволял взрослым говорить при детях то, что дети не должны нести».

Таисия вернула телефон.

— Хорошо.

— Норин одобрил бы?

— Возможно, даже сказал бы «неплохо».

— Высшая похвала?

— Почти недостижимая.

Гордей тихо усмехнулся.

Потом стал серьезным.

— Сегодня я понял одну вещь.

Таисия насторожилась.

— Какую?

— Я всегда думал, что защищаю детей от хаоса.

А оказалось, что часть хаоса создаю сам, когда требую от всех тишины.

Она молчала.

Пирог вдруг стал сухим во рту.

— Это не отменяет документов, — сказал он.

— Хорошо, что ты сам это сказал.

— Но я хотел, чтобы ты знала.

— Теперь знаю.

Он посмотрел на нее.

— Таисия.

— Да?

— Если бы тогда, десять лет назад, я оформил все как обещал… мы бы сейчас все равно оказались здесь?

Она медленно поставила чашку.

Вопрос был слишком большим для ночной кухни.

— Не знаю.

— Я тоже.

— Но если бы оформил, ты не смог бы сейчас делать вид, что я никто в твоей истории.

— Я уже не делаю.

— Ты только начал не делать.

Он принял.

Кивнул.

— Да.

Молчание было длинным.

Но уже не пустым.

За окном темнел сад.

На кухне пахло яблоком, корицей и чаем. Где-то наверху Марта, возможно, спала спокойнее, потому что отец впервые остановил бабушку. Савелий, наверное, видел во сне пирог свободы и динозавра-охранника.

Таисия доела кусок.

— Спасибо за пирог.

— Не за что.

— И за то, что уехал.

Гордей поднял глаза.

Она добавила:

— С ужина.

— Я должен был сделать это раньше. Не сегодня. Вообще раньше.

Таисия встала.

— Да.

Он не спорил.

Это стало самым странным в их новых разговорах: иногда он больше не спорил там, где раньше обязательно бы защищался.