Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева Страница 12

Тошнота снова подкатывает. Я зажимаю рот рукой и бегу в туалет на первом этаже. Меня рвет. Снова. Я стою на коленях перед унитазом, держусь за край, и думаю о том, что токсикоз начался. Восемь недель. Самый раз.

— Мама? — голос Веры. Она стоит в дверях туалета, нахмурив свои темные брови — Святославовы брови. — Ты заболела?

Я поднимаю голову. Смотрю на неё. Десять лет. Серые глаза, русые волосы, собранные в высокий хвост. Она уже высокая, почти как я в плечах. Моя первая девочка. Моя Вера.

— Всё хорошо, милая, — выдыхаю я, вытирая рот бумагой. — Просто съела что-то не то.

Она не верит. Я вижу. Она всегда чувствовала ложь.

— Ты плакала, — говорит она не вопросом, а утверждением. — У тебя глаза красные.

— Устала, Верунь. День тяжелый.

Она смотрит на меня секунду, потом кивает. Уходит. Я слышу, как её шаги поднимаются по лестнице на второй этаж.

Я встаю, умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало над раковиной. Та же Ирина. Морщинки вокруг глаз — от смеха, раньше от смеха. Теперь, наверное, будут от слез. Темные круги — не спала эту ночь, думала о том, как скажу ему про беременность. Зачем я думала об этом? Глупая. Слепая.

Я иду на кухню. Надя сидит за столом, рисует. Акварель, радуга, домик с трубой. Четыре человечка: мама, папа, Вера, Надя. Люба не поместилась. Надя всегда забывает про Любу, потому что Люба отнимает у неё игрушки.

— Мам, смотри, — показывает она рисунок. Ей шесть. У неё выпал передний зуб, и она говорит с шепелявостью. — Это мы.

— Красиво, — говорю я. Голос чужой, как будто не мой.

— А где папа? — спрашивает она. — Он придет ужинать?

Сердце пропускает удар.

— Придет, — говорю я. — Он обещал.

Я открываю холодильник. Там — продукты, которые я купила вчера. Стейки лосося, брокколи, пармезан. Я хотела сделать тот самый ужин. Его любимое.

Закрываю холодильник.

Открываю бутылку воды. Пью прямо из горла. Стою у окна, смотрю на сад. Сентябрьские листья кружатся в воздухе, падают на газон, который Святослав собственноручно стрижет каждую субботу. Он любит этот сад. Любит этот дом. Любит ли он нас?

Телефон вибрирует в кармане. Я достаю.

Анастасия: «Ирина, я понимаю, вам больно. Но посмотрите правде в глаза...»

Читаю. Перечитываю. Каждое слово — как удар скальпелем. «Вы устали. Вам ли тягаться с молодостью?» «Я обещаю, они не будут обделены». «Вы найдете свое счастье. Где-нибудь. Может быть».

Может быть.

Я сжимаю телефон так, что хрустит чехол. Злость приходит не сразу. Сначала — ледяная пустота. Потом — жар. Кровь приливает к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Я хочу разбить этот телефон об стену. Хочу позвонить ей и кричать. Хочу сесть в машину, приехать к ней и выцарапать её идеальные зеленые глаза.

Но я не делаю ничего.

Потому что я — мать троих детей. Потому что внутри меня — четвертый. Потому что я не имею права на истерику. Я имею право только на холодный расчет.

Пишу ей. Одно предложение. Без эмоций. Без орфографических ошибок — я специально проверяю каждую букву.

«Спасибо за информацию. Я приму меры».

Отправляю.

Кладу телефон экраном вниз. Поворачиваюсь к плите.

Надо готовить ужин. Не праздничный. Обычный. Для детей. Для себя. Не для него.

Я ставлю варить макароны — Надя любит с сыром. Достаю курицу — Вера не ест рыбу. Разогреваю пюре — Люба съест, если сделать смешную рожицу из пюре и брокколи.