Огненные сердца. Все, что осталось от нас - Кира Сорока Страница 126

Я пожимаю его руку в ответ. Не выпуская моей руки, он поворачивает ее и смотрит на ободранные до мяса костяшки.

— Вот это точно надо обработать. Сиди, сейчас аптечку принесу.

Этот чертов вечер заканчивается совсем уж сюрреалистично… Любимая девочка греет для меня ужин, а ее отец промывает перекисью мои раны и кое-где даже заклеивает их пластырем.

47

Гроз

— Как думаешь, через сколько он начнет звонить? – спрашиваю я, рисуя пальцем невидимые узоры на ее плоском животике.

Мышка бросает взгляд на телефон, лежащий на тумбочке, а потом на окна, за которыми стремительно темнеет.

— После вчерашнего? – Она двигается ближе ко мне. – Думаю, он даст нам еще полчасика.

Расплываюсь в улыбке.

Столяров там бесится наверняка. Алина все воскресенье провела в моей квартире, и большую часть времени – в моей постели. И он сто процентов напридумывал себе много лишнего, чего и близко нет. Но звонил всего один раз, в обед, чтобы спросить, ели мы или нет. Алина отчиталась, что мы вместе приготовили супчик и да, поели.

Никогда и ни с кем я не готовил супчик. Это было незабываемо!..

Вчера Столяров настоял на том, что сам поговорит с агентом Алины. Я был не согласен, но он убедил меня уступить.

— Я – ее отец. И сам разберусь с этим ушлепком, который практически подложил мою дочь под другого ушлепка, – решительно и жестко произнес он. – К тому же есть вещи, которые должны решать взрослые, а не дети.

На это я, конечно, возмутился. Дети? Это мы-то дети?

Но… Наверное, я просто слишком рано повзрослел. А вот Алина в некоторых моментах все еще ребенок. И я очень жду, когда она вырастет…

Протянув руку, она касается пальчиками моего лица. Невесомо проводит по ранке на губе, по синяку на скуле, по надорванной мочке уха. Моя улыбка сползает с лица, потому что в ее глазах появляется боль. За меня.

— Хватит. – Я придвигаюсь еще ближе. – То, что у меня на лице, – ничто по сравнению с тем, что творилось в душе, когда я не мог тебя найти. Раны заживут, синяки пройдут, а вот тот страх… его я буду помнить вечно. И теперь глаз с тебя не спущу, поняла? – строго смотрю на нее. Она кивает. – Но! – продолжаю я. – Хочу сказать, что я, наверное, больше тебя не ревную.

— Нет? – с легким возмущением переспрашивает Алина.

— У-у… – Я качаю головой и ложусь на спину. Улыбка вновь растягивается на губах.

— Прям вот совсем не ревнуешь? – Она ложится ко мне под бок и утыкается подбородком в плечо.

— Не ревную к Тимофею или кому-то из одноклассников, – говорю я серьезно. – Но, конечно, меня будет бомбить, если какой-то ушлый тип вновь начнет к тебе подкатывать. Но это будет не ревность, нет. И не страх, что ты уйдешь от меня. Это будет страх за тебя. И не говори мне, что ты такая чертовски самостоятельная, что со всем справишься сама. Потому что это не так.

— Я ничего и не говорила, – улыбается Алина.

— Вот и молчи. – Перевернувшись, накрываю ее своим телом и осторожно целую. Рана на губе мешает целовать так, как хочется. – Когда ты покажешь мне? – шепчу, проводя губами по ее скулам, щекам и уголкам рта. – Я хочу взглянуть на проект до того, как мы выйдем его защищать. А вдруг я не согласен с тем, что ты там написала?

— Ну… Тебе придется смириться, потому что я ничего тебе не покажу, – мурлычет Алина, целуя меня в кончик носа и в здоровую щеку.