Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль Страница 13

— Ты не ответил мне, Борь, — осаждаю его красноречия, — Эта женщина. Кто она? Как её звать? Вы давно с ней общаетесь?

Весь пыл угасает мгновенно. Борис устремляет взгляд в пол. Произносит с усмешкой:

— Какая разница?

— Но я ведь имею право знать? — говорю, — Тем более, ты сам принял как должное, что я всё знаю. Так имей смелость ответить.

— Не говори со мной, как будто я твой пациент! — раздражается Борька, и вправду становясь на секунду, похожим на одного из таких. На подростка! Взлохмаченные волосы. Ничего, что внутри седина? Суровые брови и взгляд непокорный. Вот только морщинок в избытке.

Я молчу и кусаю губу. Успокоившись, он произносит:

— Её зовут Лида.

«Боже, как символично», — думаю я, — «Хорошая девочка Лида». Но вслух не говорю ничего.

Борис продолжает:

— Мы общаемся с ней… Мы знакомы семь лет!

В груди всё сжимается. Семь лет? Знакомы.

— А как долго у вас отношения? — уточняю я ровно.

— Отношения, — тянет Борис. Очевидно, ему очень трудно сказать это вслух. Было бы проще гораздо, если бы я прочитала. И я уже порываюсь ему предложить. Пускай даст мне прочесть этот чат. Что он там написал? Но он резко бросает, — Пять. Пять лет.

Где-то внизу, там, где тело моё прикасается к пуфу, происходит надрыв. Вероятно, опять геморрой обострился? И спазм такой сильный, что не утерпеть. Я чуть подаюсь вперёд, с лёгкой натугой вздыхаю.

— Всё понятно. Пять лет.

— Я ещё пять лет назад хотел поставить вопрос ребром, Марин! Я не хотел тебе врать так долго, — пытается он оправдаться, хотя я не прошу.

— И что же тебе помешало? — интересуюсь я.

— Шутишь? — смеётся он нервно, — Опять? Помешало! Марин. Наша дочь поступала в тот год. У тебя начались проблемы со щитовидкой. Я не мог вас оставить, уйти.

«Какое неслыханное благородство», — мысленно я аплодирую мужу. А вслух говорю:

— Бедный мой, как же долго ты мучился. Целых пять лет.

— Не язви, — отвечает он глухо.

— Я серьёзно, — бросаю, — Мог раньше сказать?

Он пристыжено хмурится:

— Мог. Не хотел тебя ранить.

— А я и не ранена, — произношу.

«Я убита», — добавляю уже про себя. Только это ему знать не нужно. Пускай считает, что его уход никак не сказался на мне.

— Я хочу, чтоб ты знала, Марин! Я люблю и тебя, и детей. Просто… Жизнь утекает сквозь пальцы, пойми? — он растопыривает ладони и смотрит на них, — Мне осталось всего ничего.

— Ты болен? — хватаюсь за сердце.

— Что…, - озадачившись, смотрит, — Нет! Я… Я абсолютно здоров. Не считая, ну всяких пустячных болячек.

— Фуф, слава богу, — выдыхаю с облегчением.

— Просто жизнь утекает, вот что я имею ввиду, — завершает он фразу. И, кажется, это всё, что он может сказать.

Я не хочу напрягать его своим присутствием. Никогда не давила, и сейчас не стану делать исключение. Раз он решил, значит, так надо. Удаляюсь на кухню. Предлагаю ему сделать чай. Он не хочет.

Из спальни доносится шорох и скрип открываемых дверок шкафа.

— Марин! — кричит он из спальни в какой-то момент, — А где мои брюки новые? Тёмно-синие? Ну, ты ещё их недавно подшила.

Я пытаюсь припомнить:

— По-моему, в левом отсеке, что ближе к окну, посмотри.

Он отзывается:

— Всё! Нашёл!

Выходит с двумя чемоданами. Кажется, очень довольный собой. И я замечаю то, чего не видела прежде. Точнее, я видела, но не придавала этому значения. Как он стал выглядеть! Гордый, плечистый, всегда гладко выбритый. Всегда пахнет так, словно только из душа. И одеваться стал модно! Покупать себе вещи не просто, а с толком. Как будто имиджмейкера нанял. Всегда говорил, что ему помогает продавец-консультант.