Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 155

— Садись, Радченко, – сказал сидевший за столом, окинув его быстрым колючим взглядом, ты что спал что ли? Глаза подпухли.

— Спал, – тихо ответил Радченко, – ночь ведь глухая, час мрака, зги.

— Нервы, видать, крепкие или не успел еще приобрести привычки не спать по ночам. Сколько успел прослужить в органах?

— Недолго. С января сорок четвертого.

— Недолго. Я бы, например, не смог уснуть. Из мировой практики известно, что все палачи, как правило, люди слабонервные и большие трусы. Они могут ходить как по дождевой луже по чужой крови и падают в обморок при виде одной капли крови своей. Как ты считаешь. Радченко?

— Не знаю, – опять тихо ответил Николай. – Я палачом не был.

— Ну, имеется в виду не в прямом смысле палачом, а в переносном. Ты не отрубал головы и не расстреливал, ты только приговоры выносил. Смертные приговоры. и надо бы тебе было об этом знать. Это по твоей части. Что молчишь?

— А что я могу сказать?

— Да, когда нечего сказать, то обычно молчат. Ну-с, бывший майор СМЕРША Николай Степанович Радченко, с чего прикажете начинать? Кстати, сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Ух, как молод еще и уже майор. Был майор. Так с чего будем начинать? С допроса, где вы дадите исчерпывающие ответы на все мои вопросы или с санобработки? Ребята мои уже отдохнули и пивком заправились? А?

— С допроса, – ответил Радченко дрогнувшим голосом, бросив косой взгляд на столик у стены.

— Ну а я что говорил все палачи трусы.

— Я не палач, – опять робко возразил Радченко, – я был оперативным работником.

— Брось, Радченко. Небось и сам допрашивал с пристрастием. Не без этого. А? Скольким подследственным зубы повыбивал, ну и почки?

Радченко кисло поморщился и процедил сквозь зубы.

— Случалось.

— Ну вот видишь. В декабре сорок первого года ты был освобожден из лагеря советских военнопленных неким сотрудником гестапо оберлейтенантом Вилли фон Вайсом и был завербован фашистской разведкой абвером и с этого времени стал работать на нее.

— Оберлейтенант Вилли фон Вайс не был сотрудником гестапо, он был переводчиком в орсткомендатуре Хорола, моего родного города. А позднее командовал батальоном.

— Виноват. откуда мне знать такие детали, это только тебе известно.

Радченко понял, что с самого начала допустил грубации промах, с головой выдав себя, сообщив, что ему известны такие детали.

— Так да или нет? – остановив колючий взгляд на упавшем духом Николае, переспросил следователь. – Да или нет?

Радченко невольно бросил взгляд в угол на притихщих и вслушивающихся в их разговор атлетов, привычным движением одергивая рукава на рубахах. Этот жест окончательно вывел Николая из душевного равновесия.

— Да, был завербован, чужим голосом ответил Николай, стараясь унять дрожь в коленях.

— И тебя, снабдив нужными документами и проинструктировав, переправили в партизанский отряд в Мошногрье близ Черкасс?

— Да, в Мошногорский партизанский отряд.

— Где ты лез из шкуры, выслуживаясь, входя в доверие?

— Да, выслуживался, влезал в доверие.

— В чем это выражалось?

— Я напрашивался всегда на самые опасные задания и с блеском выполнял их.

— Конкретнее.

Я убил из засады на мошенской дороге немецкого генерал-лейтенанта, его адьютанта и трех человек охраны, захватил и принес в отряд много оружия и боеприпасов.