Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 156

— И твои хозяева об этом, конечно, ничего не знали?

— Откуда им знать.

— Ведь если бы узнали – они повесили бы тебя.

— Наверное повесили бы. Они сожгли дотла большое село и расстреляли всех его жителей.

— За пять убитых тобою немцев ты заплатил жизнью тысяч мирных жителей?

— Да, так.

— И это не мучило тебя?

— Нет. Я тогда не придал этому значения.

— И все провернул ты один?

— Нет. Нас ходило на задание пять человек, но всех убил я, ребята не выстрелили ни разу.

— Да, выслуживался ты отчаянно. И командир полюбил тебя, считал шпиона своим боевым другом?

— Да, полюбил. И доверял мне во всем.

— Похвально. Какие же ты еще подвиги совершил в партизанском отряде?

— Во время боя за Черкассы уничтожил почти весь батальон гауптмана фон Вайса, открыв по траншеям огонь из станкового пулемета с фланга.

— И убил фон Вайса?

— Да.

— Он шел с поднятыми руками?

— Да.

— Это не по-русски. Впрочем, я забыл, ты же не русский. Мы немного отвлеклись. Находясь в партизанском отряде в лесах Мошногорья, ты регулярно передавал связному сведения о дислокации советских войск, их численности, их командовании, а также сведения об известных тебе партизанских соединениях, их численности, их дислокации, их командирах?

— Да, передавал.

— Через кого?

— Через связного. Вы же сказали.

— Так. Может быть выпьешь стакан пива?

— Выпью.

— Ребята, угостите шпиона пивом. Работы у вас, судя по всему, больше не будет. Жидким оказался майор СМЕРШа сверх всяких ожиданий.

— Ребята поднесли бокал пива и красного, словно отлитого из меди большого рака. Радченко с жадностью выпил пиво, от рака отказался, рука дрожали его расчленять.

"А, все равно пропадать, – уныло подумал Радченко, – покиву еще хоть до суда, и кости, и печенки-селезенки будут целы, а то изувечат эти гориллы как того, с седым ёжиком, которого волокли за ноги, генерал, судя по всему, у них у всех ёжики…"

И на все последующие, совершенно дикие, абсурдные вопросы, какие могут быть продиктованы только больной фантазией, прийти в голову только сумасшедшему, паранойику последней стадии, Радченко, не вникая даже в их смысл, покорно отвечал.

— Да, делал.

— Да, получал.

— Да, вел среди офицеров контрреволюционную пропаганду.

— Да, вербовал.

— Да, готовил заговор.

Под конец даже видавший виды следователь с санобработкой поразился.

— Ну и грехов у тебя, братец. Чувствуешь, что тут вышкой пахнет?

— Лучше вышка чем это, – Радченко указал глазами на столик у стены, – это страшнее.

— А ты, Радченко, мудрый мужик. Умница. Подашь прошение о помиловании, вышку могут заменить двадцатью пятью годами, повкалываешь где-нибудь в Воркуте или в Норильске, а там какая-нибудь амнистия подвернется – и на воле, зато все печенки и почки при тебе останутся целы и невредимы. Генерала видел?

— Видел. Волокли кого-то за ноги.

— Генерал. Кричал. Отрицал. Опровергал. Доказывал. Слюной брызгал. Кому что доказал? Дурак, хоть и генерал и корпусом командовал. Ведь все подпишет. Все признает. А ты хоть и майор, а оказался умнее. Давай подписывай тут, тут и тут. И иди досыпай, сны свои радужные досматривай.

И похлопал Радченко по плечу.

За окнами уже серел мутный зимний рассвет, небо на востоке чуть порозовело, когда следователь, так и не назвав своего имени, возбужденный, довольный удачно проведенной ночью вызвал надзирателя и отпустил Радченко досыпать. Надзиратель смотрел на Николая во все глаза, он был поражен тем, что ему вручают совершенно целого человека, даже фонарей под глазами нет и на лице ни одной парапинки, что случается крайне редко, и подозрительно спросил.