Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева Страница 16

— Вера, — спросила Надя. — Почему ты такая грустная?

— Потому что я устала, — ответила Вера.

— А почему папа не ужинает с нами?

— Потому что он разговаривает.

— С кем?

— Со взрослыми.

— А мы не взрослые?

— Нет, — сказала Вера. — Мы — дети. И мы должны оставаться детьми, сколько сможем.

Она не договорила: «Потому что потом придется стать взрослыми. И это больно».

Мама вошла на кухню. Села за стол. Взяла ложку. Положила себе пюре.

— Маняня, — сказала мама. — Спасибо за ужин.

— Пожалуйста, — ответила Маняня.

Они ели молча. Четыре женщины — одна старая, одна взрослая, две маленькие. И одна нерожденная — там, внутри.

Семья. Которая держится.

Даже когда всё рушится.

Глава 14. Святослав

Она ушла наверх, а я остался сидеть в кресле, как идиот.

Смотрю на телефон на столе. На ту фотографию. Анастасия, я, её живот. Мы смеемся. Я помню этот вечер. «Белый лебедь», дорогое шампанское, её руки на моей груди. Она сказала тогда: «Славик, давай сбежим от всех. Только ты, я и наш сын».

Я кивнул. Я всегда кивал ей.

Боже. Как я дошел до этого?

Провожу рукой по лицу. Пальцы мокрые — от слез. Я плачу. Я, мужик, который не плакал даже на похоронах отца. Стою на коленях перед собственной жизнью, которая разлетается на куски.

Ирина беременна.

Восемь недель.

Я прокручиваю в голове даты. Восемь недель назад — конец июля. Мы были в Сочи. Я... я спал с Анастасией и в июле. И в августе. И в сентябре. Я спал с ней всегда.

Чей ребенок? Мой? Или просто чудо, которого никто не ждал?

Какая разница. Ирина сказала, что ребенок — её. И она не пустит меня к нему.

Я встаю. Иду к бару в гостиной. Открываю коньяк. Наливаю полстакана. Выпиваю залпом. Жжет горло, желудок. Плевать.

Телефон вибрирует. Анастасия.

«Ты скоро? Я жду. Малыш активничает, хочет с папой разговаривать».

Смотрю на экран. Чувствую отвращение. Не к ней — к себе.

Пишу: «Не приеду. Семейные обстоятельства».

Ответ через секунду: «Какие еще обстоятельства? Слава, ты обещал. Ты всегда обещаешь и не выполняешь. Я устала от этого».

Я выключаю телефон. Кладу в карман.

Поднимаюсь наверх. Иду мимо детской. Слышу голос Ирины — она поет колыбельную Любе. Голос тихий, уставший. Она поет ту же песню, что пела Вере, когда та была младенцем. «Спят усталые игрушки, книжки спят...»

Останавливаюсь у двери. Смотрю в щелку.

Ирина сидит в кресле-качалке, Люба на руках. Обе — в розовом. Обе — мои. Я сделал их. Я создал эту жизнь. И я же её разрушил.

Люба засыпает. Ирина осторожно кладет её в кроватку, поправляет одеяло. Целует в лоб. Потом замирает, смотрит на дочь. Её плечи дрожат. Она плачет. Без звука. Чтобы никто не услышал.

Я хочу войти. Хочу обнять её. Сказать, что всё будет хорошо. Но я не могу. Потому что я — причина её слез.

Она поворачивается и видит меня в дверях.

Наши глаза встречаются.

В её взгляде — боль, гнев, разочарование. И ещё что-то, чего я боюсь больше всего. Равнодушие.

Она проходит мимо меня, как сквозь пустоту. Заходит в спальню. Я слышу, как щелкает замок.

Она заперлась.

От меня.

Я стою в коридоре. Слышу, как за дверью она плачет. Теперь в голос, не скрываясь. Плевать на меня, пусть слышу.

Я прислоняюсь лбом к стене. Закрываю глаза.

И вдруг ясно, как на экране, вижу своё будущее. Пустая квартира. Анастасия с сыном. Алименты. Чужие дети. И вечная память о том, что я потерял.