Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль Страница 17

Боль заглушает мой внутренний зов, искажает пространство. Обернувшись, хватаю растрёпанный ворох волос, погружаю в них пальцы.

Лида стонет от боли, слегка приседает, вцепляется в руку:

— Простииии…

— Мразь, — рычу я, — Ты грязная шлюха, ты мразь, просто мразь.

В моём голосе нет ярости. Вся ярость в руках. И она находит выход…

Я бью кулаком по лицу. По её прекрасному, нежному личику. По губам, которые я целовал. Никогда! Никогда я не бил никого. Ни мужчину, ни тем более, женщину. Но сейчас мне так больно! Так больно…

Удар всего один, но прицельный. Лида с криком встречает кулак. Отпущенная мною, рыдает, дрожит на полу. Мне охота обнять её. Плачу. Никогда не плакал. Никогда, ни слезинки! А тут…

— Пошла вон, — выдавливаю из себя. Утыкаюсь лбом в стену. И в пору кричать.

Слышу, как Лида, подняв себя с пола, встаёт и уходит. Всё время, пока она пакует вещи в спальне, я стою на кухне и курю в раскрытую форточку. Ничего не вижу перед собой. Только пустоту. Она заполняет пространство. Вот сейчас мне пойти и простить, и обнять. Поцеловать её лицо, заплаканные глаза. Ведь нужно же приложить что-то холодное. Наверняка, завтра будет синяк?

Краем глаза я вижу, как Лида, одетая в джинсы и кофту, с сумкой наперевес, застывает в проёме.

— Боря… я…, - пытается что-то сказать.

— Уходи, — отзываюсь я глухо.

Вынуждаю себя не кинуться следом за ней, когда дверь открывается. Куда она сейчас? К матери с сыном? Или к этому недомерку малолетнему? Как давно она знает его? Вдруг у него к ней любовь?

Я крепко зажмуриваюсь в момент, когда входная дверь хлопает. Так крепко, что в глазах расплываются звёзды. Ну, вот и всё! Моя жизнь кончилась. И силы тоже. Я оседаю на кухонный пол. Он холодный, бодрящий. Прислоняюсь затылком к стене. И бессильно мычу.

Глава 5. Марина

Обои на стене, куда устремлён мой рассеянный взгляд, уже выцвели. Подушка под моей щекой насквозь промокла от слёз. Маркиза, наша кошка, примостилась в ногах. Она всегда чувствует, когда мне больно. И всегда умудрялась меня излечить. Но не в этот раз. Даже тепло её шёрстки не дарует душе успокоения. Даже мурчание сейчас неспособно унять эту боль.

— В лунном сиянии снег серебрится, — напеваю я тихо-тихо, почти шепотом, -

Вдоль по дороге троечка мчится,

Динь-динь-динь, динь-динь-динь,

Колокольчик звенит,

Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Как я любила эту песню. И представлялся мне зимний лес, и весёлая тройка, запряжённых коней. И залихватские крики извозчика.

Динь-динь-динь, — звенит колокольчик. Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Нет больше любви. Её, вероятно, и не было.

«У меня есть другая женщина. Я хочу быть с ней», — звучит в голове голос мужа. Он не сказал, что любит её? Ведь не сказал? Он просто сказал, что хочет быть с ней. А ещё он сказал про вторую молодость. Да, именно так! Он с ней спит. И ощущает себя моложе. Пресловутый кризис среднего возраста, который, как я полагала, минует нас с мужем, ударил по нему.

Семь лет, или пять? Сколько он там говорил, они спят. Ах, да! Он же ещё пять лет назад собирался расстаться со мной. Пожалел и не стал. И все пять лет жил со мной через силу. Спал со мной через силу. А с нею он спал по любви?

Господи! Я закрываю глаза, ощущая себя сейчас полным ничтожеством. Он сошёл с поезда раньше. В свою новую жизнь с новой женщиной. А я еду дальше. Мне некуда больше идти. Впереди у меня только старость. Конец. Одиночество.