Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 21

Телефон завибрировал почти сразу.

Богдан.

Я смотрела на его имя, пока звонок не оборвался.

Потом пришло сообщение:

«Вернись. Мы не закончили разговор».

Я прочитала его три раза.

Вернись.

Не «где ты?». Не «ты в порядке?». Не «прости». Даже не «давай поговорим».

Вернись.

Как будто я была вещью, которую вынесли из дома без разрешения.

Я не ответила.

Через минуту пришло второе:

«Не втягивай Серафиму. Это наше личное».

Я почти усмехнулась.

Наше личное.

Личное, о котором знали Рената, Аделина, юрист и, вероятно, половина его тихого делового окружения. Личное становилось личным только тогда, когда я пыталась позвать кого-то на свою сторону.

Я выключила звук.

Водитель встретился со мной взглядом в зеркале и тут же отвел глаза. Хороший мальчик. Понял, что плакать в машине иногда нужно без свидетелей.

Только я не плакала.

Слезы как будто закончились ночью. Вместо них внутри было что-то сухое, горячее, неровное. Злость держала меня за позвоночник лучше любой силы.

Город за окном плыл серыми полосами. Люди шли под зонтами, ругались на лужи, покупали кофе, перебегали дорогу. Утро продолжалось. У всех были свои маленькие дела, и никому не было видно, что на заднем сиденье темной машины едет женщина, которую только что вынесли из собственной жизни аккуратно, юридически и почти без шума.

Я положила ладонь на папку.

Она была теплая от моего тела.

В ней лежала версия моего будущего, которую написал Богдан.

Я везла ее к Серафиме, как улику.

Серафима жила в старом кирпичном доме на тихой улице, где на первых этажах были булочная, ателье и ее цветочная студия. Квартира находилась над салоном, и весь подъезд пах влажной штукатуркой, кофе и зеленью. У Серафимы даже зимой пахло весной. Не нежной, открыточной, а настоящей: землей, стеблями, водой в ведрах, срезанными розами, которые еще сопротивляются смерти.

Она открыла дверь раньше, чем я успела нажать звонок.

В домашнем черном платье, с небрежно заколотыми волосами и секатором в руке.

— Господи, — сказала она.

И вот от этого «Господи» меня наконец повело.

Не от Богдана. Не от документов. От лица человека, который увидел меня и не стал оценивать, правильно ли я держусь.

Серафима бросила секатор на тумбу, втянула меня в квартиру и захлопнула дверь.

— Пальто снимай. Обувь — туда. Папку давай мне.

— Нет.

Она замерла.

— Хорошо. Папку не давай. Тогда сама держи, только дыши.

Я вдруг поняла, что правда почти не дышу.

Воздух вошел в грудь рывком, больно, со звуком, похожим на всхлип.

Серафима ничего не сказала. Просто обняла меня.

Не осторожно, не театрально, не со словами «бедная моя». Крепко. Так, будто физически держала меня на этом свете.

Я стояла в ее прихожей, мокрая, с папкой между нами, и все-таки заплакала.

Не красиво.

Не тихо.

Так плачут не из-за одной фразы, а из-за всех фраз, которые копились годами и наконец нашли выход.

— Все, — говорила Серафима мне в волосы. — Все. Дыши. Я здесь. Слышишь? Я здесь.

— Он подписал, — выговорила я сквозь слезы. — Он уже подписал.

— Что подписал?

— Развод. Соглашение. Все. Дом себе. Мне компенсацию. Квартиру. Его мать знала. Рената знала. Все знали, Сима. Все, кроме меня.

Серафима отстранилась.

Ее лицо изменилось.

Она умела злиться так, что в комнате становилось теплее. Не громче — именно теплее, будто кто-то включал огонь.