Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 22

— Орлов подписал соглашение о разводе до разговора с женой?

Я кивнула.

— И оставил его в кабинете?

— В нижнем ящике.

— Как квитанцию за химчистку?

У меня вырвался странный звук — то ли смешок, то ли новый всхлип.

— Почти.

— Так. Проходи на кухню.

— Я не хочу есть.

— Я не спрашиваю, хочешь ли ты есть. Я сказала: проходи на кухню.

Это было очень по-Серафиминому. Там, где Богдан командовал, чтобы вернуть контроль, Серафима распоряжалась, чтобы не дать мне рассыпаться.

Я прошла за ней.

Кухня у нее была маленькая, с зеленой плиткой, круглым деревянным столом и подоконником, заставленным горшками с пряными травами. На стуле лежал плед, на столе — недопитый кофе, ножницы, ленты для букетов, раскрытая книга и тарелка с подсохшим сырником. Жизнь здесь не притворялась безупречной. Она просто была.

Я села.

Серафима поставила передо мной стакан воды.

— Пей.

— Сима...

— Пей, потом будем ненавидеть.

Я выпила половину стакана. Вода была комнатной температуры, с лимоном. От нее стало чуть легче, будто горло вспомнило, что оно существует не только для молчания.

Серафима села напротив, положила ладони на стол.

— Теперь спокойно. Папку открываем?

Я посмотрела на синюю обложку.

— Мне страшно.

— Правильно. Только страшно не значит нельзя. Страшно значит рядом должна сидеть я.

Она сказала это так просто, что я снова почти заплакала.

Папка легла между нами.

Серафима открыла ее не сразу. Сначала посмотрела на меня.

— Ты ничего не подписала?

— Нет.

— Молодец.

Одно слово.

Молодец.

Богдан вчера сказал бы «наконец-то разумно» или «вот видишь, можешь же». Серафима сказала «молодец», и во мне что-то маленькое, детское вдруг разжалось.

— Я хотела, — призналась я.

— Что?

— Подписать. Ночью. На минуту. Чтобы он перестал говорить этим голосом.

Серафима медленно вдохнула носом.

— Я сейчас скажу грубо.

— Говори.

— Ты не подписать хотела. Ты хотела, чтобы тебя перестали мучить.

Я опустила глаза.

Попала.

Как всегда.

— Он сказал, что я все равно подпишу.

— Конечно сказал.

— Почему конечно?

— Потому что всю вашу семейную жизнь ты, видимо, подписывала невидимые бумажки каждый день. На его настроение. На его удобство. На его карьеру. На его маму. На его белые скатерти. А теперь он просто удивился, что видимую бумагу ты вдруг решила прочитать.

Я смотрела на нее.

Иногда Серафима говорила больно. Но ее боль была как спирт на рану: жгло не потому, что хотели добить, а потому, что пытались не дать загноиться.

— Я сама виновата? — спросила я тихо.

— Нет.

— Но я же правда молчала.

— Молчание женщины в браке не дает мужчине право готовить ей развод как деловую сделку.

Я сжала пальцы вокруг стакана.

— Он сказал, что Рената не причина.

Серафима фыркнула.

— О, любимая классика. Любовница никогда не причина, она просто случайно стоит в дверях с чемоданом, пока жена узнает, что брак давно умер.

— Сима.

— Что? Я еще мягко.

И я вдруг засмеялась.

Слезы еще стояли в горле, нос был заложен, волосы липли к щеке, но смех вырвался настоящий. Короткий, сломанный, но живой.

Серафима улыбнулась краешком губ.

— Вот. Другое дело. Живой человек обнаружен.

— Я не чувствую себя живой.

— Потому что тебя десять лет сушили в красивой вазе.

— Сима.

— Что? Метафора цветочника. Имею право.

Она наконец открыла папку.

Читала быстро, но внимательно. Ее лицо становилось все жестче. Она перелистывала страницы, задерживалась на пометках, возвращалась назад. Я видела, как она сжимает губы на словах «минимизировать конфликт» и «А.О. поговорит с В.».