Ёлочка, беги! - Ольга Дашкова Страница 23

Удар. Хруст. Еще одно полено. Удар. Хруст.

Но мысли не слушаются. Они возвращаются к этому проклятому сну, как мухи к меду.

Она подошла ко мне. Близко, очень близко. Положила руки мне на грудь, я почувствовал жар ладоней сквозь ткань рубашки. Посмотрела снизу вверх. Полные и чувственные губы с темно-красной помадой приблизились к моим.

Поцелуй был… Я даже не знаю, как описать. Жадный. Голодный. Она целовала меня так, будто от этого зависела ее жизнь. А я целовал ее в ответ, руки сами собой скользнули по ее спине, по талии, ниже…

Дальше сон стал совсем уж откровенным. Настолько откровенным, что я проснулся, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и каменным членом, который буквально пульсировал от напряжения.

Пять утра. Темнота за окном. Дядя Митя храпит в соседней комнате.

Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь успокоиться. Думал о курятнике. О сарае. О налогах, которые надо заплатить до конца года. О чем угодно, только не о ней.

Не помогло.

В итоге я сделал то, чего не делал уже… господи, я даже не помню, когда в последний раз. Наверное, еще при Катьке, когда она уехала в город на неделю, а я остался один. Закрыл глаза. Представил Татьяну – такой, какой она была во сне. И начал двигать рукой.

Это вышло быстро. Слишком быстро. Несколько минут – и я кончил себе в кулак, зажимая второй рукой рот, чтобы не застонать в голос. Потому что стены в этом доме тонкие, а дядя Митя услышит и потом будет подкалывать меня до конца жизни.

Лежал потом, глядя в потолок, и чувствовал себя полным идиотом. Мне тридцать лет. Я взрослый мужик. И я только что подрочил на соседку, как подросток на фотку из журнала.

Что со мной, черт возьми, происходит?

Удар. Хруст. Еще одно полено.

— Ишь, разошелся, – голос дяди Мити прорывается сквозь звон в ушах.

Оборачиваюсь. Он сидит на пеньке у бани, кутаясь в свой старый тулуп, и курит неизменную «Приму». Когда он успел выйти?

— Доброе утро, – буркаю.

— Доброе, доброе, – затягивается, выпускает дым в морозный воздух. – Ты чего в одной футболке? Околеешь же.

— Мне жарко.

— Вижу, что жарко. Аж паришь весь, – смотрит на меня хитрыми глазами. – Чего не спится-то? В такую рань вскочил, дрова рубишь как проклятый.

— Просто не спалось.

— Угу. Не спалось, – хмыкает. – А я думал, может, снилось что-то интересное.

Замираю с топором в руках. Он что, знает? Слышал что-то? Нет, невозможно. Я все сделал тихо. Очень тихо.

— С чего ты взял?

— Да так, – дядя Митя пожимает плечами. – Догадываюсь. Я ж тоже молодым был. Знаю, как оно бывает, когда красивая баба рядом, а ты один в постели.

Молчу. Возвращаюсь к дровам. Удар. Хруст.

— Вот я, например, – продолжает дядя Митя философским тоном, – в твои годы себя никогда не ограничивал.

— Дядь Мить, может, не надо об этом с утра?

— А когда надо? Вечером, за самогоном? Так ты вечером опять будешь на соседку пялиться и молчать, как рыба.

Останавливаюсь. Смотрю на него.

— Я не пялился.

— Пялился. Весь вечер. Думаешь, я не заметил? Да вся деревня заметила бы, если бы видела. Ты на нее смотрел так, будто она не пельмени ест, а стриптиз танцует.

— Ты преувеличиваешь, – чувствую, как горят уши. От смущения, не от мороза.

— Ни капельки, – дядя Митя затягивается, выпускает дым колечками. – Слушай, Женька, я тебе вот что скажу. Мужик без бабы долго жить не может. Это противоестественно. Природа требует своего.