Никогда не знаешь - Марина Богданович Страница 25

— Ну коль не старик, — улыбаюсь я с облегчением, — давай ложиться в постель, — и споро снимаю рубашку.

В тот же миг жена отворачивается, — пташка ты моя робкая, как же мы с тобой миловаться будем.Уж то, что сегодня мне даже поцелуя не достанется, это я понял.

У нас было принято супружескую ночь не откладывать, но все во мне кричало подождать немного, дать жене пообвыкнуться. Но и нарасстоянии держаться — плохая задумка. Все красит мера, а посему подхожу к своей деве, и осторожно, чтобы не потревожить рану, кладу ладони ей на плечи. Осязаю ее напряжение и тихо молвлю:

— Не смущайся меня, голубка, я ведь муж твой перед Богом и людьми, а ты моя жена. Я-то думал, в Империи храбрые воины, а ты вот как робеешь, — подшучиваю над ней, чтобы ослабить ее волнение.

— Не робела я, — поворачивается ко мне и уверенно смотрит мне в глаза.

— Конечно, не робела, пошутил я. Знаю, что ты у меня смелая. Поможешь мужу штаны стянуть? — Смотрю на нее с усмешкой.

— Со штанами ты и сам управишься, — отвечает мне дерзко.

— Злая мне жена досталась, — сокрушаюсь притворно, — а я вот тебе с сарафаном завсегда готов помочь.

Я медленно приближаюсь к жене, а она отступает, я еще шаг вперед — она назад, пока девичья спина не упирается в стену. Упираю руки о стену по обе стороны от ее стана, — вот ты и попалась в мои силки.

— Не бойся меня, пташка, — склонившись, шепчу ей возле ушка, едва касаясь губами ее скулы. Маленькая вздрагивает, но не отталкивает. Целую ее в висок, по-настоящему прижимаясь губами на несколько мгновений.

Сердце стучит чаще, мое и ее, мне до боли хочется притянуть ее к себе и накрыть ее манящие губы своими, но я лишь шепчу.

— Подними руки, пташка, я помогу снять сарафан и пойдем спать.

Ноэминь, словно зачарованная, поднимает руки, я ловко собираю ткань в гармошку и снимаю ее.

— Рубашку тоже, — говорю я.

Тонкие руки снова послушно поднимаются, и моя жена остается лишь в нижней сорочке на завязках и в панталонах.

— Единый.., — только и могу прошептать, но не от красоты своей молодой жены, а от ужаса, что вызывает кривой свежий шрам длиной в девичье предплечье.

Она смущается, пытаясь прикрыть след от чужого меча рукой.

— Некрасивая жена тебе досталась, прости, — ее губы едва шевелятся.

— Ты очень красива, Ноэминь, — говорю грозно, — красива, но дурна! Почему я не вижу мази на ране?!

Я был зол. На ее беспечность, но больше на себя, что не уследил, не проверил. Не хотел ее смущать — а оно вот как вышло. И если б позволил ей лечь спать в рубахе, то и сейчас бы не знал, в каком она состоянии.

— Снимай с себя все сейчас же!

Отвернулся и пошел брать мазь, что лежала в холщовом мешке вместе с мылом. Возвращаюсь— стоит, не движется, в глазах слезы.

— Дурень ты несусветный, Радвир, сначала не уследил, а потом напугал девочку!

— Тише-тише, ты прости меня, дурака, — говорю ласково, словно приручаю строптивую кобылку. — Я просто раны помажу, быстро заживет, обещаю.

— Мне не нужно, — противится она, обхватив себя руками и мотая головой, — мазь дорогая же, мне Фир говорил, а после плетей еще пригодится.

— Вот в чем крылась причина!Сердце сжалось. — Она обо мне думала и потому о себе не позаботилась, а я на нее накинулся.

— Мы негусто помажем, много останется, согласна? — Уговариваю, видя в ее глазах решимость стоять на своем.