Я – твое сердце - Валентина Торкья Страница 26

— Сейчас мы тебя усыпим, – говорит она, подсоединяя капельницу к прозрачному мешку, который висит на палке рядом с каталкой. – Начинай считать вместе со мной. Десять… девять…

— Десять… девять… – повторяю я.

— Восемь, семь, шесть…

— Восемь… семь… шесть…

А что, если я больше никогда не проснусь?

Я чувствую странный привкус во рту. Как же я ненавижу анестезию.

— Пять, четыре, три…

— Пять… четыре… три…

Веки тяжелеют, дыхание учащается. А если анестезия не подействует, а если я не усну и меня начнут оперировать наживую, а если…

— Два, один…

— Два…

Меня куда-то дергают.

А потом – только тьма.

8

— Бьянка? Бьянка?

Первое, о чем я думаю: Зачем так громко? Можно потише? Я спать хочу.

Первое, что со мной происходит еще до того, как я открываю глаза, – меня рвет.

Голова раскалывается так, что я не могу даже повернуться на бок.

И меня рвет прямо на меня.

Но в желудке пусто. Поэтому я извергаю из себя только жалкие слюни.

Кто-то вытирает мне лицо и кладет что-то под подбородок. Слюнявчик?

Я поднимаю веки, похожие на расплавленный металл.

Как же я ненавижу анестезию.

Подо мной – мягкая кровать, солнечный свет в комнате срезан приспущенными жалюзи. Слышится жужжание и писк медицинских приборов. Мой палец все еще зажат штуковиной для измерения сатурации.

— Бьянка? – повторяет кто-то настойчиво все тем же невыносимо громким голосом.

Это Стефи. Она стоит у кровати в защитном костюме, похожем на скафандр космонавта. Такие носят в инфекционном отделении.

Обычно я обожаю Стефи, но сейчас я ее ненавижу. Я знаю, что она кричит, чтобы убедиться, что анестезия прошла и я проснулась. Но все равно ее ненавижу.

Оставь меня в покое, думаю я, не в силах произнести ни слова.

Не могу пошевелиться.

Стоит мне сдвинуться хотя бы на миллиметр, как все вокруг начинает кружить, а желудок сжимается от подступающей тошноты.

Я закрываю глаза и сжимаю губы.

— Попробую дать тебе что-нибудь от тошноты, хорошо? – говорит Стефи, на этот раз тише.

И, повозившись с капельницей, добавляет:

— Скоро должно подействовать.

Почему скоро? Почему не сейчас, сию минуту, немедленно?

Я ненавижу общую анестезию. У большинства людей наркоз проходит без последствий, а я просыпаюсь с таким ощущением, будто мой желудок запихнули в стиральную машину вместе с самой отвратительной едой, какую только можно себе представить. И меня постоянно рвет.

Когда включается мозг, в голове проносятся все мысли сразу.

Я жива.

Я знаю, что после операции меня должны были какое-то время держать в отделении интенсивной терапии. Но сейчас меня, наверное, уже перевели в общую палату.

Очень медленно я двигаю глазами.

В комнате только моя кровать. Других пациентов нет.

Я пытаюсь вспомнить, что говорила Келлер во время нашей последней встречи. Когда объясняла, как делают пересадку.

Но ничего не выходит.

Я чувствую только тошноту.

Я жива.

Не знаю, чем занять мозг. Меня может вырвать в любую минуту.

Ненавижу капельницу, засевшую в руке. Хочу ее вырвать и убежать.

Я делаю очень медленный вдох.

И только теперь понимаю. Меня не беспокоит ничего, кроме тошноты.

Тошноты и странного пощипывания в груди.

Я медленно вытягиваю руки. Там, где раньше на меня давил Польдо, теперь только огромные пластыри. Или бинты?

Когда я касаюсь этого места, пощипывание усиливается.