Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль Страница 28

Вынимаю зеркальце из сумочки. Скулу раздуло. Уже проступает синяк. Вот, скотина! Не мог даже дать приложить что-нибудь. Почесал кулаки и вышвырнул как собачёнку, на улицу. Можно подумать, другая его ублажать будет лучше? Ну-ну! Давай, поищи. Желающих хоть отбавляй.

Слёзы опять проступают, но я не даю себе плакать. Несчастье какое! Взыграло мужское? Вы подумайте только. Отелло!

Ну, пришёл парень. Он, кстати, давно уже ходит ко мне. Как ни закажу доставку, всегда он приезжает. Ну, я не стесняюсь, всегда выхожу его встречать в халатике, чтобы соски проступали. Голодный, видно же сразу! Глаза просто поедом жрут через ткань…

Ну, и я не сдержалась. А всё потому, что Борис продинамил меня накануне, в четверг. А во вторник кровило ещё. Просто хотелось утолить этот голод. Как пиццу съесть. Кстати, мы съели её, в промежутке между «подходами». Он три раза меня отымел. Ах, какой же горячий парнишка! Как жаль, что я даже контактов его не взяла. Хотя… Нужно в службу поддержки доставки обратиться. Может, подскажут?

Мимо подъезда, с пакетом, затёртым до дыр, чешет мама. Она ещё работает в местной поликлинике. Медсестра пожизненно. Не врач даже, а так, на подхвате. Помню, в детстве за день насобирает ужасов, и давай делиться со мной. Думала, я захочу в медицину пойти. Да в гробу я видала всю вашу науку! Все ваши гроши. Не для того меня жизнь наградила такой выдающейся внешностью, чтобы её униформой скрывать.

— Мам, привет! — громко бросаю ей в спину.

Идёт, как будто не видит. Как будто тут лавочек сотня, а не косая одна.

Остановившись, она не спеша разворачивается ко мне всем своим худосочным корпусом. Мать всегда была такая, бесцветная что ли! В толпе не узнаешь лица.

Оглядев меня, хмыкает:

— Это кто же тебя приложил? Уж не любовничек твой?

Я оставляю вопрос без ответа. Стараюсь не уронить своё достоинство. Оно итак перепачкано грязью и кровью.

— С чемоданом пришла? Насовсем? — она смотрит на сумку.

— На время, — бросаю.

Да, я уверена в том, что Борюсик оттает. Ведь не сможет иначе! Теперь, если, как он говорит, он признался жене, то Марина его не простит. Я бы так точно его не простила! Шутка ли? Тридцать лет вместе, и на тебе, подарочек к пенсии…

«Прости, любимая, я ухожу». Вот смеху-то было! Жаль, я не видела. Правда, мне и той сцены хватило, которую он учинил…

Мать снова хмыкает многозначительно. Вроде не верит. Как всегда, сомневается во мне! И, развернувшись, идёт в направлении распахнутых дверей подъезда. Тут отродясь домофонов не было! Не то, что в том доме, где я последние годы жила. Там всё было. И лифт всегда чистый, красивый, блестящий. С зеркалом вместо одной стены. В него я смотрелась обычно. И дверь домофонная, безо всяких там надписей и писюнов.

«Добро пожаловать в реальную жизнь, Лидочка», — говорю я сама себе. Нет, деньги на карточке есть. Если Борис не заблокирует! Кстати, дура я. Надо бы снять! И квартиру снять тоже.

Я усмехаюсь самой себе. Закусываю губу до боли. В родном доме не рады. А я, между прочим, всегда присылала им деньги. Сколько могла, присылала. Так, чтобы Борис не узнал.

— Ну, что сидишь? Тебе особое приглашение нужно? — бросает мать голосом хриплым, прокуренным. Она с молодости курит. Оттого и морщинки вокруг рта. Я тоже курю, но я изредка, и стараюсь красиво, чтобы лицо не попортить.