Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 30

— И что? – тихо спросила Алена.

— В смысле? – не поняла Марина.

— В смысле Виолетты с дипломатом.

Марина махнула рукой:

— Да ничего. Виолетка тупая, это все знают, все быстро закончилось. А дальше я не в курсе, неинтересно. Дальше его приключения мне были по барабану. Но фрукт еще тот. Сюда приходит фарцевать, ну и делать дела. Точнее – делишки.

— Какие делишки? – испугалась Алена.

— Да черт его знает, – пожала плечами Марина. – Уж точно не светлые. Темный он, понимаешь? У нас про таких говорят «темная лошадка»: когда известно немного, да и то – не очень хорошее. Ну, поняла?

Алена молчала.

— Ох, господи, – снова вздохнула Марина. – Ну, короче! Не вздумай идти на сближение, ясно? Заканчивай думать о нем. Потому что ничего хорошего от этой связи не будет!

Алена вяло кивнула.

9

— Никого не слушай, – шептал он ей. – Никого, поняла? Нам хорошо, и это главное!

— Разве это главное? – удивилась Алена.

Левка даже не понял:

— А что же еще?

Она ждала от него другого. Самого обычного, что говорят в таких случаях, но самого главного.

«Я люблю тебя».

«Мы будем вместе».

«Я хочу прожить с тобой жизнь».

«Я хочу, чтобы ты родила мне ребенка. Сына хочу, а ты?»

Но разве об этом скажешь, разве произнесешь вслух? Оказывается, главное – что им хорошо, и все!

Алене захотелось плакать, и она отвернулась.

Он что-то почувствовал, отстранился:

— Что с тобой? Что-то не так?

Нельзя спрашивать мужчину, любит ли он. Нельзя просить его говорить о любви. Нельзя, нельзя, нельзя! Они по-другому устроены, они другие. Алена читала про это, и Марина так говорила. Не ныть, не скулить, не унижаться. Не требовать, не просить, и точно не жалобить… Их это только раздражает. Но женщина все равно ждет этих слов, потому что любит. Потому что это ее первый мужчина. Потому что она хочет прожить с ним жизнь, родить от него детей, и ей все равно, дочь или сына, она готова на все…

Алена понимала: ради него она готова на все.

Левка спал, а она, не отрываясь, разглядывала его.

Ничего особенного, но ей все нравилось. И гладкий лоб, и прямой крупный нос, и тяжелые веки. И рот, ее любимый рот – твердые упрямые губы, жесткий квадратный подбородок с прорезью посередине. Русая мягкая челка, вечно падающая на глаза.

Ее первый мужчина. Ее любимый. Ее единственный. Навсегда, на всю жизнь. По-другому не будет.

Да нет, она не ныла и не портила ему настроение. Она старалась быть умной. Изо всех сил старалась не плакать и не задавать глупых вопросов. И, самое главное, не спрашивать «ты меня любишь?» или «мы поженимся?».

Пыталась не раздражать его. Левка был взрывной, резкий, чуть что не по нему – все, ссора.

— Не нравится – не держу, – бросал он и умолкал: попробуй, разговори!

У него было сложное детство, считала Алена, и оттого тяжелый, непримиримый характер.

Левка был не из болтунов, но все же однажды рассказал. Отец сильно пил, терзал мать, влетало и сыновьям. Трезвый – нормальный мужик, рукастый, смекалистый. А пьяный – зверье. Так и сказал: зверье.

Рассказал, как боялись отца. Как ждали, затаив дыхание: вот-вот откроется дверь, раздастся глухой мат, шум воды и звон – напившись, отец швырял стаканом о раковину. Вот-вот потянет папиросами, а после – снова шум воды, и снова звон… И, наконец, отец войдет в комнату, зажжет свет. Мальчишки съежатся, спрячутся под одеяло, накроются с головами: так, что станет трудно дышать. А он сорвет с них одеяло. «Подъем! – заорет. – Подъем!» От этого крика зайдутся маленькие сердца, заплачут мальчишки, и выскочит мать из своей комнаты, запричитает: «Сашенька, хватит! Сашенька, перестань! Сашенька, пожалей!» А Сашеньку, зверье Сашеньку, это только распаляет сильнее…