Я больше не ваш тыл, генерал - Виолетта Весна Страница 32

— Ваши люди.

— Да.

— И Радан?

Арсен замолчал.

Вот он.

Первый настоящий нерв.

— Почему вы молчите? — спросила я.

— Потому что пока нет доказательств.

— Лев отреагировал на его голос.

— Детская реакция не доказательство.

— Но для вас это что-то значит.

— Для меня — да.

— Значит, вы подозреваете своего заместителя.

Он посмотрел на меня.

— Я подозреваю всех, кто имел доступ к маршрутам и адресам.

— В том числе его.

— Да.

Ответ прозвучал тихо, но окончательно.

Я вспомнила Радана у лифта. Его мягкую улыбку. «Иногда в семьях людей его уровня возникают недоразумения». Его взгляд на папку.

Меня передернуло.

— Он знал про Таисию?

— Ограниченно.

— Что значит ограниченно?

— Он знал о существовании защищенного свидетеля. Не должен был знать адрес.

— Но узнал.

— Возможно.

— Снова возможно.

Арсен устало опустил голову.

— Варвара, если я сейчас скажу тебе больше, чем могу подтвердить, ты начнешь действовать.

— Я уже действую.

— Вот именно.

— Вы не поняли. Проблема не в том, что я действую. Проблема в том, что вы хотели бы, чтобы я сидела тихо, пока вокруг меня рушатся стены.

— Я хотел, чтобы ты не попала под обстрел.

— Но я попала.

— Да.

— И вы все еще не сказали главного.

Он поднял глаза.

Я подошла ближе.

— Почему вы не сказали мне, что между вами и Таисией ничего нет?

Он долго молчал.

Не потому, что искал формулировку. Я видела: он знает ответ. Просто этот ответ был не тем, который его оправдывал.

— Потому что любой твой резкий шаг мог выдать их, — сказал он. — Если бы ты знала, что это не измена, но рядом есть тайна, ты бы начала искать. Если бы я сказал, что не могу объяснить, ты бы не поверила. Если бы сказал, что все опасно, ты бы решила, что я прикрываюсь службой.

— Я и так решила.

— Да.

— Только при этом подала на развод.

— Да.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он действительно просчитывал.

Не как муж.

Как командир.

Если жена думает, что это измена, она уйдет. Будет злиться, страдать, но не полезет в дело. Если сказать ей часть правды, она начнет копать. Значит, пусть лучше ненавидит.

Внутри что-то оборвалось снова. Уже не громко. Тихо.

— Вы позволили мне думать, что у вас другая женщина и ребенок, потому что так было удобнее для операции.

Арсен побледнел.

— Не удобнее.

— Безопаснее?

— Да.

— Для кого?

Он не ответил.

Я кивнула.

— Для всех. Кроме меня.

— Для тебя тоже.

— Нет, Арсен. Для меня это было не безопасно. Это было разрушительно. Вы просто не считаете такую боль угрозой.

Он сжал руки.

— Считаю.

— Тогда почему?

Тишина.

Я смотрела на него, и впервые за весь день мне не хотелось, чтобы он меня обнял. Мне хотелось, чтобы он наконец провалился в собственную правду так же, как я провалилась в нее на Кедровой.

— Потому что я выбирал между твоей болью и твоей жизнью, — сказал он.

Фраза была ровной. Тяжелой. Почти честной.

И именно поэтому взбесила меня до холодной ясности.

— Нет, — сказала я. — Вы выбрали за меня. Как всегда.

Он не возразил.

Я сделала шаг назад.

— Вы даже сейчас не слышите. Вы говорите так, будто перед вами была красивая трагическая дилемма. Боль или жизнь. Но в этой формуле нет меня. Моего права знать. Моего права бояться осознанно. Моего права решить, что я могу выдержать.

— Я боялся, что ты не выдержишь не правду, а последствия.

— А я семь лет выдерживала последствия вашего молчания.