Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 35

Но теперь квартира выглядела не как место памяти.

Она выглядела как убежище женщины, которая ушла из большого дома.

Я мыла пол, протирала пыль, меняла полотенце в ванной, прятала документы в папку, потом доставала обратно, потому что Мокеев сказал держать их под рукой. Убрала со стола блокнот со списком имущества. Потом снова положила, но закрыла.

На странице сверху было написано: «Дом. Машина. Счета. Сейф».

Не те слова, с которых стоило начинать разговор с дочерью.

В половине второго я поняла, что не ела. Каша превратилась в серый комок. Я выбросила ее, поставила чайник, достала хлеб и сыр. Сделала два бутерброда. Один съела стоя, не чувствуя вкуса. Второй оставила на тарелке, будто Олеся все еще могла прийти голодной с дороги и сказать:

— Мам, у тебя есть что-нибудь нормальное?

В два без пяти я подошла к зеркалу.

Волосы собраны, лицо умыто, свитер чистый. Ни помады, ни украшений. На голом пальце полоска от кольца стала менее заметной, и это почему-то испугало меня сильнее, чем в первый день.

Следы исчезают быстрее, чем память.

Ровно в два позвонили в дверь.

Я подошла не сразу. Не потому что сомневалась, открывать ли. Просто нужно было сделать вдох.

Открыла.

Олеся стояла на площадке с маленьким чемоданом на колесиках и рюкзаком на плече. Высокая, тонкая, с моими глазами и отцовским подбородком. Волосы убраны в небрежный хвост, на лице ни грамма косметики, под глазами тени от дороги или бессонной ночи.

Она была такая взрослая, что мне стало больно.

И такая моя, что боль стала почти невыносимой.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Мы стояли друг напротив друга, как знакомые, которые давно не виделись и не знают, можно ли обняться.

Раньше Олеся входила сразу. Бросала сумку в коридоре, целовала меня в щеку, шла на кухню, открывала холодильник. Раньше у нее не было сомнений, что любое место, где я есть, автоматически принимает ее.

Теперь она спросила:

— Я войду?

— Конечно.

Я отступила.

Она закатила чемодан, сняла куртку. Повесила ее на крючок сама, хотя раньше всегда протягивала мне, не замечая. Сняла ботинки, поставила ровно у стены. Слишком аккуратно. Слишком осторожно.

Квартира сразу стала меньше.

— Чай будешь? — спросила я.

— Буду.

Мы прошли на кухню.

Олеся оглядывалась. Не явно, но я видела. Замечала новую лампу, пакет с продуктами у холодильника, папку на краю стола, старый мамин фартук на спинке стула. Ее взгляд задержался на новой зубной щетке в стакане у раковины.

Вот и все доказательство моего побега.

Зубная щетка.

Я поставила чайник, достала две кружки. Одна была мамина, с трещиной у ручки. Вторая новая, белая. Я машинально поставила новую Олесе, старую себе.

— Ты здесь живешь? — спросила она.

— Пока да.

— Папа сказал, квартира в плохом состоянии.

— Она старая. Но жить можно.

Олеся провела пальцем по краю стола.

— Здесь холодно.

— Я куплю обогреватель.

— На какие деньги?

Вопрос прозвучал резко. Она сама это поняла и тут же отвела глаза.

— Прости.

— Ничего.

Я налила чай.

— Деньги есть. Немного. И я буду искать работу.

Олеся посмотрела на меня так, будто я сказала, что собираюсь прыгнуть с крыши на соседний балкон.

— Работу?

— Да.

— Мам, ты серьезно?

— Да.

— Ты двадцать лет не работала.

— Официально — нет.

— А кто тебя возьмет?

Фраза ударила больно, но я удержалась. Олеся не хотела унизить. Она повторяла то, что уже слышала. Может быть, от отца. Может быть, от себя самой. Мир взрослых женщин после сорока казался ей далеким и немного жалким: если ты не построила карьеру раньше, куда тебе теперь?