Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 34

Я остановилась у края тротуара и включила телефон.

Сообщений от Александра не было.

От Олеси тоже.

Зато было одно от неизвестного номера:

«Мария Сергеевна, добрый день. Это Виолетта Дрозд. Думаю, нам стоит поговорить спокойно, пока ситуация не зашла слишком далеко».

Я смотрела на экран.

Пока ситуация не зашла слишком далеко.

Поздно, Виолетта.

Она уже зашла туда, где дверь закрылась изнутри.

Я не ответила.

Убрала телефон в сумку и пошла к остановке.

Заявление было подписано.

Слово было произнесено.

Дверь осталась закрытой.

И впервые я поняла: иногда новая жизнь начинается не с шага вперед, а с того, что ты наконец не делаешь шаг назад.

ГЛАВА 4. Олеся узнает последней

Олеся приехала в пятницу утром.

Я узнала об этом не от нее.

Сообщение прислал Александр.

«Олеся сегодня будет в городе. Не дави на нее своими объяснениями.»

Я стояла у плиты и мешала овсянку в маленькой кастрюле, найденной в мамином шкафу. Каша уже начала приставать ко дну, но я смотрела на экран телефона и почему-то думала не о дочери, а о том, как точно Александр выбрал слова.

Не «Олеся приехала, поговори с ней спокойно».

Не «Дочери тяжело».

Не «Давай хотя бы ее не разрушим».

А: не дави.

То есть виноватая уже назначена.

Я выключила плиту, хотя каша осталась полусырой. Поставила кастрюлю на подставку и села за стол.

В квартире за эти несколько дней стало чуть теплее. Не от батарей — они по-прежнему работали с ленивым металлическим недовольством. От вещей. Я купила новую простыню, полотенце, чай, тарелку без скола, губку для посуды, дешевую лампу на тумбу. На подоконнике стоял маленький горшок с базиликом из супермаркета. Он выглядел так, будто не переживет и недели, но все равно пах настоящей зеленью.

Я училась занимать пространство.

Не большое. Не красивое. Свое.

Но мысль, что через несколько часов в эту квартиру войдет Олеся, сделала стены снова тесными.

Я не боялась Александра так, как боялась разговора с дочерью.

С ним все было ясно, пусть и больно. Он давил, я держала дверь. Он требовал, я училась отвечать. Он не понимал, я переставала объяснять сверх того, что могла выдержать.

С Олесей было иначе.

Она не была врагом. Не была судьей. Не была оружием, хотя Александр уже пытался вложить ее в руку, как самый точный клинок.

Она была моей дочерью.

Девочкой, которую я носила под сердцем, пока Александр был в очередной командировке. Девочкой, у которой в три года был смешной страх перед пылесосом. Девочкой, которая в семь лет сказала на утреннике: «Моя мама самая красивая», а потом шепнула мне на ухо: «Я это сама придумала, без воспитательницы». Девочкой, которая в пятнадцать хлопала дверью и кричала, что я ничего не понимаю, а через час приходила на кухню есть сырники и молчать рядом.

Теперь ей девятнадцать.

И она ехала ко мне не за сырниками.

Она ехала узнать, почему ее семья рассыпалась.

Телефон снова загорелся.

Олеся.

«Я буду у тебя около двух. Можно?»

Я перечитала короткое сообщение три раза.

Можно.

Моя дочь спрашивала, можно ли прийти к матери.

Я набрала ответ:

«Конечно, дочка. Я буду ждать.»

Потом стерла «дочка». Почему-то показалось, что сейчас это может прозвучать как давление. Написала снова:

«Конечно. Я буду ждать.»

Отправила.

И тут же пожалела, что стерла.

До двух часов я пыталась привести квартиру в порядок. Не чтобы произвести впечатление, нет. Олеся знала бабушкину квартиру с детства. Она помнила этот коридор, старые обои, скрипучий диван, кухню, где бабушка лепила с ней вареники и разрешала есть тесто сырым, хотя я возмущалась.