Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 37

— Твой отец услышал, — сказала я. — И не поправил сразу.

Олеся молчала.

Потом спросила:

— Сколько он молчал?

— Несколько секунд.

Она отвела взгляд.

— Мам…

— Я знаю, как это звучит.

— Правда? Потому что звучит так, будто ты решила развестись из-за нескольких секунд.

Я кивнула.

— Да. Со стороны так и выглядит.

— А не со стороны?

— А не со стороны это были не несколько секунд. Это были двадцать лет, в которых я слишком часто ждала, что он сам поймет, где мне больно.

Олеся отошла от окна и села обратно. Уже не так резко. Но лицо у нее стало закрытым, почти как у Александра.

— Ты думаешь, у папы с ней что-то есть?

— Я не знаю.

— Но подозреваешь.

— Я знаю только то, что видела.

— А видела ты что? Что женщина помогала на празднике и какой-то дед перепутал ее с женой?

— Олеся.

— Нет, мам, правда. Я не понимаю. Папа сказал, что ты зацепилась за эту ситуацию, потому что давно себя накручивала. Что ты стала странно реагировать на его работу, на звонки, на людей вокруг.

Я смотрела на дочь и слышала Александра. Не его голос, нет. Его порядок мыслей. Такой ровный, убедительный, почти разумный.

Маша накрутила.

Маша устала.

Маша странно реагирует.

Маша не понимает, как устроен его круг.

И ведь часть этого даже могла казаться правдой.

Я действительно устала. Действительно реагировала острее последние месяцы. Действительно чувствовала Виолетту раньше, чем смогла назвать ее угрозой. Но если женщина чувствует холод, это еще не значит, что она придумала зиму.

— Я не буду убеждать тебя ненавидеть отца, — сказала я.

Олеся вздрогнула.

— Я не ненавижу его.

— И не должна.

— Я и тебя не ненавижу.

— Знаю.

— Не знаешь, — резко сказала она. — Ты вообще сейчас ничего не знаешь обо мне. Вы оба. Папа говорит одно. Ты другое. Все такими спокойными голосами, будто я маленькая и мне надо выдавать правду дозами. А я не маленькая. Я имею право знать, что происходит.

— Имеешь.

— Тогда скажи прямо: он изменил тебе?

Вопрос повис между нами, жесткий и взрослый.

Я могла сказать «да». Не фактом — болью. Могла сказать «не телом, так отношением». Могла сказать, что измена начинается не в постели, а в момент, когда другая женщина знает твой дом лучше, чем имеет право.

Но Олеся спросила о факте.

А факта у меня не было.

— Я не знаю, — ответила я.

Она горько усмехнулась.

— Зато разводишься.

— Да.

— Без доказательств?

— Разводятся не только из-за доказанной измены.

— А из-за чего еще? Из-за обид? Все обижаются. Все родители ругаются. У всех бывают кризисы. Почему нельзя было поговорить дома? Почему сразу юрист, замки, документы?

— Потому что дома я опять стала бы молчать.

Олеся встала.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты говоришь так, будто папа тебя двадцать лет держал в плену.

— Я так не говорю.

— Но это звучит именно так.

— Тогда я скажу иначе. Твой отец обеспечивал нас, заботился о доме, дал тебе хорошее образование и возможности. Он много работал, многое выдержал, многое сделал для семьи. Это правда.

Олеся смотрела настороженно, будто ждала подвоха.

Я продолжила:

— И еще правда, что рядом с ним я постепенно перестала быть собой. Не потому что он бил меня или запирал. Не потому что он злодей. А потому что его воля всегда была главнее. Его работа важнее. Его усталость серьезнее. Его репутация дороже. Его слова окончательнее. А я очень долго соглашалась.