Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 38

Впервые дочь не перебила.

— Это моя ответственность тоже, — сказала я. — Я не перекладываю все на него. Я сама молчала. Сама уступала. Сама думала: сейчас не время, он устал, у него служба, у нас дочь, надо сохранить мир. Но в какой-то момент мир, который я сохраняла, перестал включать меня.

Олеся медленно села.

На этот раз не напротив, а боком к столу. Будто еще не готова быть полностью со мной лицом к лицу.

— Почему ты мне раньше не говорила?

Я улыбнулась без радости.

— Что бы я сказала? «Дочка, твой папа не слышит меня за завтраком»? «Дочка, мне больно, что он опять забыл спросить, чего хочу я»? «Дочка, я чувствую себя мебелью в большом доме»?

— Не надо так.

— Вот видишь.

— Просто… — она потерла лоб. — Я правда не понимаю. У вас же все было нормально.

Нормально.

Как много браков умирает под этим словом.

Нормально — это когда не кричат.

Нормально — когда не пьют.

Нормально — когда деньги есть.

Нормально — когда никто не уходит.

Нормально — когда женщина плачет тихо и быстро умывается, потому что через двадцать минут придут гости.

— Я тоже долго думала, что нормально, — сказала я.

Олеся посмотрела на меня внимательно.

Впервые за весь разговор не как обвинитель.

Как дочь.

— Ты плакала?

Я не сразу ответила.

— Когда?

— В браке.

Вопрос был простой. Детский почти. И именно поэтому страшный.

Я могла соврать. Сказать: «Иногда, все плачут». Смягчить. Сберечь ее красивую память о семье.

Но красивая память уже дала трещину.

— Да, — сказала я. — Плакала.

Лицо Олеси изменилось.

Не сильно. Только губы дрогнули.

— Часто?

— Не хочу считать.

Она опустила глаза на кружку.

— А я не видела.

— Я не хотела, чтобы ты видела.

— Почему?

— Потому что думала, что хорошая мать должна сохранять для ребенка спокойный дом.

Олеся тихо сказала:

— Но если дом спокойный только потому, что ты плачешь в ванной, это же…

Она не договорила.

Я тоже не стала.

Мы обе услышали конец фразы.

Это же не спокойный дом.

За окном проехала машина, окатив водой край тротуара. Где-то в соседней квартире громко включили музыку и почти сразу выключили. Жизнь за стенами была простой, шумной, чужой.

Олеся обхватила себя руками.

— Папа сказал, ты сняла кольцо и бросила в бокал. Это правда?

— Положила. Не бросила.

— Какая разница?

— Для меня большая.

Она посмотрела с недоумением.

— Я не хотела устраивать сцену, — объяснила я. — Не хотела кричать. Не хотела, чтобы гости потом рассказывали, как жена генерала Царева не выдержала. Я просто сняла его и ушла.

— Но это же все равно сцена.

— Возможно.

— Папа нашел кольцо?

— Да.

— Он не сказал.

Я почувствовала укол.

Не сказал.

Значит, оставил при себе ту часть, где мое решение было не истерикой, а символом. Слишком ясным. Слишком страшным.

— Он многое тебе не сказал, — произнесла я осторожно.

Олеся сразу напряглась.

— Например?

Я покачала головой.

— Нет. Не так. Я не буду выдавать тебе список против отца.

— Мам!

— Олеся, я понимаю, что тебе хочется ясности. Но я не хочу, чтобы ты потом вспоминала этот разговор как день, когда мать посадила тебя напротив и начала разрушать отца в твоих глазах.

— А если он сам разрушает тебя в моих?

Фраза вырвалась у нее неожиданно. Она будто сама испугалась.

Я замерла.

— Разрушает?

Олеся отвела взгляд.

— Он не говорит прямо. Но… говорит, что ты не справишься. Что ты всегда была домашней. Что ты не понимаешь, как устроены деньги и люди. Что вокруг тебя сейчас могут появиться те, кому выгоден скандал. Что юрист будет зарабатывать на конфликте. Что ты ведешь себя не как ты.