Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 39

Я слушала и почти физически чувствовала, как Александр стоит за этими фразами: сдержанный, уставший, разумный. Он не ругает жену. Он беспокоится. Он объясняет дочери, что мать надо вернуть в безопасное место.

К нему.

— А ты как думаешь? — спросила я.

Олеся долго молчала.

— Я думаю, ты сейчас другая.

— Плохая другая?

— Не знаю.

Она подняла глаза.

— Раньше ты всегда сглаживала. Даже когда я с папой спорила, ты потом приходила и говорила: «Он устал», «он переживает», «он просто не умеет мягко». Всегда переводила его слова на человеческий язык. А теперь ты как будто перестала переводить.

У меня защипало глаза.

Господи.

Вот оно.

Моя дочь видела.

Пусть не все. Но видела.

— Да, — сказала я тихо. — Перестала.

— И мне от этого страшно.

— Мне тоже.

Олеся вдруг закрыла лицо руками.

Она не заплакала. Просто сидела так, сгорбившись, взрослая девочка на старой кухне моей матери. Я не знала, можно ли подойти. Раньше подошла бы сразу, обняла, прижала к себе. Теперь боялась, что она отстранится.

Но потом она сама сказала:

— Я не хочу, чтобы вы разводились.

Голос у нее сорвался.

Я встала, подошла и остановилась рядом.

— Знаю.

— Я понимаю, что это эгоистично.

— Нет.

— Эгоистично. Мне девятнадцать, я не маленькая. Я должна сказать: «Мам, если тебе плохо, уходи». А я хочу, чтобы все было как раньше.

Я осторожно положила руку ей на плечо.

Она не отстранилась.

— Это нормально, — сказала я. — Ты теряешь не просто картинку. Ты теряешь дом, в котором выросла.

— А ты?

— Я уже давно его теряла. Просто молча.

Олеся заплакала резко, зло. Не как маленькая — без всхлипов, почти беззвучно, вытирая щеки рукавом так, будто злилась на слезы. Я обняла ее. Сначала осторожно, потом крепче, когда она уткнулась лбом мне в живот, как когда-то в детстве.

Мы стояли на кухне, рядом с остывшим чаем, папкой документов и бутербродом, который никто не съел.

— Я не знаю, кому верить, — сказала она глухо.

— Не выбирай сейчас.

— А если папа спросит, что ты говорила?

— Скажи правду. Что мы разговаривали.

— Он спросит детали.

— Ты не обязана быть нашим отчетом друг для друга.

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Он обидится.

— Возможно.

— Ты тоже обидишься, если я поеду к нему?

Больно было так, будто кто-то заранее вывернул нож, чтобы рана стала шире.

Я хотела сказать: да.

Хотела сказать: останься.

Хотела сказать: пожалуйста, не возвращайся в дом, где Виолетта знает, где стоят бокалы.

Но это было бы тем самым оружием, которым я не хотела ее делать.

— Нет, — сказала я. — Не обижусь.

Она смотрела, проверяя, вру ли.

Я добавила честнее:

— Мне будет больно. Но я не обижусь. Ты имеешь право любить отца и быть рядом с ним. Ваши отношения — не мой развод.

Олеся снова закрыла лицо руками.

— Почему ты сейчас говоришь правильно? — пробормотала она. — Так сложнее злиться.

Я тихо усмехнулась сквозь слезы.

— Прости.

— Не извиняйся.

Мы еще долго сидели на кухне.

Разговор стал рваным. Олеся задавала вопросы, иногда жесткие, иногда детские. Я отвечала не на все. Там, где начиналась территория взрослых унижений, замолкала или говорила: «Это между мной и отцом». Она злилась, потом понимала, потом снова злилась.

— А Виолетта была у вас дома раньше? — спросила она.

— Да. На мероприятиях.

— Без гостей?

Я замолчала.

Олеся заметила.