Развод. Вторая весна генерала - Полина Измайлова Страница 48

— Мам, извини, но…

— Не извиню. Ты не имеешь права так разговаривать с…

— С кем? С донором спермы?

— Герман!

— Сын, ты говори, да не заговаривайся. И вообще, поехали отсюда. Стоим как… три тополя на Плющихе…

— Сказал – не поеду.

— Герман… а я? Как же… – Вика говорит тихо, почти шепчет, он смотрит на нее так… нежно, у меня слезы на глазах.

— Прости… сестренка, но я… ты сама понимаешь…

— Гера…

— Она тебе не сестра! – выпаливаю, забыв хорошенько всё обдумать. Просто потому, что больше не могу молчать. Надо сказать!

— Что? – они поворачиваются ко мне оба, одновременно, у обоих на лице шок.

— В машину садитесь, там узнаете, – твердо заявляет Фролов.

— Папа…

— В машину. Едем домой.

В служебный автомобиль мы все садимся в молчании.

И едем до квартиры тоже молча. За рулем водитель, и пока не стоит обсуждать наши дела при посторонних.

В квартиру поднимаемся тоже молча. У стен есть уши. Я только вижу, как Гера берет Вику за руку. Вижу выражение их глаз…

Я понимаю, что они еще дети почти. Но ведь и мы с Георгием тогда были такими же детьми? Ну, может, совсем немного постарше!

И мы любили. И чувство пронесли через всю жизнь.

Да, увы, не слишком умело, но как могли.

Может, и сломалось всё между нами именно потому, что некому было нам подсказать, направить?

А эта парочка будет у нас на глазах.

Ведь, возможно, что это их первое, нежное, светлое чувство останется и последним?

Что окажется – им никто в этой жизни больше не нужен?

Любовь до конца.

До точки.

В квартире напряжение усиливается. Воздух можно резать ножом.

— Я… я поставлю чайник? – спрашиваю тихо, робко.

— Пойдемте все на кухню. Будет и чайник, и что-то покрепче. Там удобнее всего говорить.

Заходим. Я действительно беру чайник, воду наливаю из фильтра.

— Пап… не молчи, пожалуйста, скажи… Это… Это правда, или… или вы нас просто утешаете? Вы же не шутите?

— С такими вещами не шутят, дочка, – хрипло произносит Гор. – Для начала давай так. Ты мне дочь. Дочерью останешься. Навсегда. Ты моя. Иначе не будет. По-другому не будет. Понимаешь?

Она кивает, вижу, как сглатывает.

— Маму твою, Дашу, я в институте встретил. Она меня, дурака, спасла в общем. Мы подружились. Она была очень веселая, заводная, как ты у меня…

Гор рассказывает, я стою, обняв себя руками, чувствую, как слезы текут.

И у Вики они тоже текут.

Мы плачем молча.

Есть такая великая и непонятная сила у нас, у русских женщин, вот так вот молча отдавать дань близким.

Переживать, чувствовать, страдать. И молчать.

Может быть, это нехорошо. Неправильно.

О своей боли кричать надо, ведь так психологи говорят?

Но о таком нельзя кричать. Это нужно пережить тихо.

— Мама…

— Она любила твоего отца. Славка был моим другом. Свадьбу должны были играть уже после дембеля. Да что там оставалось? А потом… Я не скажу, что твой отец погиб глупо. Нет. Он погиб как герой. Он собой товарищей прикрыл, салаг, которые только-только…

— Папа… папочка…

Вика обнимает Гора, всхлипывает.

Сын смотрит на меня.

— Почему нельзя было сказать нам сразу? Что за… что за издевательство? Знали же прекрасно, что мы…

— Гера, не надо, пожалуйста… – Вика поворачивается к моему сыну, смотрит так, что он сразу закрывает рот.

Интересно как! У меня вот так точно не получится.

— Я всё могу объяснить. Для тебя, сын, это, может быть, глупость…