Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 49

Серафима все-таки рассмеялась.

Я смотрела на телефон.

Руки дрожали.

Сильно.

Но я не жалела.

Зорин забрал телефон, сохранил запись звонка и сказал:

— Теперь он точно понимает, что прежним способом не получится.

— Он будет злиться.

— Уже злится.

— Будет сильнее.

— Вероятно.

— Вы очень утешаете.

— Утешение — не моя сильная сторона. Зато могу сказать полезное: когда человек теряет контроль, он часто пробует усилить давление. Ваша задача — не принимать давление за правду.

Я кивнула.

— Что дальше?

— Дальше вы ищете документы, доступы, переписки. Отдельно — жилье. Временное или постоянное. Вам нужно пространство, где вы не зависите от настроения мужа.

Жилье.

Слово снова ударило.

Серафима сразу сказала:

— Пока она у меня.

— Хорошо на несколько дней, — ответил Зорин. — Но ей нужно свое.

Свое.

Не его дом.

Не диван у подруги.

Не кресло у сестры.

Свое.

Страшное слово.

Большое.

Почти невозможное.

После Зорина мы заехали в маленькое кафе, потому что Серафима сказала, что люди после юридических разговоров должны есть суп, иначе станут похожи на судебные приложения. Ника заказала мне куриный бульон и строго следила, чтобы я съела хотя бы половину.

— Ты понимаешь, что сказала ему очень круто? — спросила она.

— Я понимаю, что меня сейчас тошнит от страха.

— Это не отменяет крутости.

Серафима размешивала чай.

— Страх после сильного поступка — нормальная вещь. Организм догоняет: «Подожди, мы что, правда это сделали?»

— Мы?

— Конечно. Я тоже пережила. Я чуть булочку не уронила.

Я улыбнулась.

И вдруг вспомнила визитку Марка.

Она лежала в кармане пальто. Плотная бумага. Простые буквы. Его фраза: «Для мнения о доме мне не нужна ваша биография. Достаточно того, как вы смотрите».

Я не собиралась ему писать.

Не сейчас.

Не после одного случайного разговора в старом доме. Это было бы странно, слишком быстро, неправильно. Я и так едва стояла в собственной жизни, чтобы добавлять туда мужчину, пусть даже он говорил о трещинах лучше, чем многие о любви.

Но вечером, когда мы вернулись в студию, на рабочей почте Серафимы оказалось письмо.

Тема: «Малая Садовая. Архивные материалы».

Серафима открыла его и присвистнула.

— Это тебе.

— Мне?

— Да. На мою почту, потому что на визитке студии есть контакты, а ты, видимо, не дала свой. Очень целомудренно, кстати.

Я подошла.

Письмо было коротким.

«Виолетта, добрый вечер. Нашел в архиве несколько фотографий лестницы и холла, о которых вы сегодня говорили. Если вам интересно, прикладываю. Ваше замечание про свет оказалось точнее, чем я сначала понял: на старых снимках видно, что окно над лестницей было главным композиционным акцентом. Спасибо за взгляд. Марк Лазарев».

Спасибо за взгляд.

Я прочитала эту фразу несколько раз.

Не «вы красивая».

Не «держитесь».

Не «мне жаль».

Спасибо за взгляд.

Серафима смотрела на меня внимательно.

— Не улыбайся так.

— Как?

— Как человек, которому впервые за долгое время вернули не комплимент, а профессию.

Я опустила глаза на фотографии.

Черно-белый холл. Свет из верхнего окна. Та самая лестница, только живая, чистая, с целыми перилами. На одном снимке возле стены стояла женщина в темном платье, почти призрак, размытый временем.

Дом был не просто старым.

Он правда был живым.

Я села за стол и впервые за два дня открыла не переписку с Богданом, не документы и не сообщения юриста, а фотографии старого интерьера. Увеличила окно. Пригляделась к линии света, к рисунку паркета, к высоте дверей.