Измена. Не знала только я - Аника Зарян,Каролина Шевцова Страница 50

Они заканчивают песню. Небольшая толпа зевак, в основном парочки, аплодирует. Музыканты перешёптываются, улыбаются друг другу. Потом девушка говорит что-то гитаристам. Тот, что постарше, кивает, перебирает струны, настраиваясь на что-то другое.

И они начинают играть. Что-то медленное, незнакомое, совсем не новогоднее. Голос девушки поднимается над канавкой, чистый и пронзительный, проникает в меня, цепляется за что-то глубоко внутри, под самым сердцем. Гитары аккомпанируют ей тихо, почти неслышно, отступая на второй план.

Старую песню мама моя пела мне перед сном...

И я поднималась над облаками, слыша малиновый звон.

Я закрываю глаза. Ветер с Невы больше не колет лицо ледяными иголками. Он просто подхватывает эту музыку, оборачивает её вокруг меня, как невидимый платок. Я не знаю, что это за произведение. Но в нём есть тихая, светлая печаль. Та, которую не стыдно чувствовать. Та, которая не разрывает изнутри, а просто есть — как есть зимнее небо или холодная вода.

Как есть день и есть ночь.

Жизнь и смерть...

Ведь мир на ладони весь теперь передо мной,

Тихая печаль, крылья за спиной

И я не одна, а за мной стоят города.

Музыканты играют не для безликой толпы, а для себя, для этой ночи, для тёмной ограды Летнего сада и огней Троицкого моста. И удивительным образом — для меня — случайной слушательницы, которая замерла в тени и, завороженная их исполнением, почти забыла, зачем приехала в город.

Что-то приходит, что-то уйдет, что-то сгорит дотла,

А я забываю старую боль, глядя на купола.

Песня длится минут пять. Когда они заканчивают, аплодисментов почти нет. Люди стоят в оцепенении, потом негромко хлопают, кто-то вздыхает. Я подхожу к вокалистке. Она утирает кончик носа рукавом куртки и улыбается мне растерянно.

— Спасибо, — улыбаюсь в ответ искренне. — Это было очень красиво.

— О, — она смущённо опускает глаза. — Спасибо, что слушали.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Аранжировка Ваенги, — она пожимает плечами и протягивает мне визитку с номером телефона. — Если понравилось, можете сюда отправить донат.

— Было здорово, — улыбаюсь я, пряча визитку в карман.

Поворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь, пока они начнут играть что-то ещё. Забираю с собой ту мелодию. Она звучит у меня в голове, пока я иду по набережной, думая о том, как же правильно, что я не осталась дома, в своем коконе, с воображаемым Андреем, пока жизнь проходит мимо...

— Боже... — выдыхаю, удивляясь собственной рассеянности.

В этот момент я наконец понимаю, почему подсознание выдало мне это имя. Конечно! Служба доверия!

Память тут же выдает обрывок разговора: тихий, спокойный голос, терпение, внимание. Не вымышленный, а реальный Андрей.

Смахиваю тонкий слой пороши, сажусь на скамейку с литыми ножками, запускаю руку в карман пальто.

Нащупываю телефон, достаю. На экран тут же ложатся хлопья снега — тоже смахиваю. Листаю историю вызовов — их теперь немного в моей ленте. И останавливаюсь на том единственном номере, что не сохранен в контактах.

Я нажимаю на вызов, чтобы поговорить с ним еще раз.

Глупо, наивно. Ведь это просто горячая линия. И шанс попасть на того же самого оператора ничтожен.

Гудки. Один. Два. И я снова готова сбросить звонок, но тут на линии раздается тихий щелчок.

— Служба доверия. Андрей. Я вас слушаю. — И я снова слышу тот самый голос — спокойный, ровный, без тени усталости или предпраздничной спешки.