Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская Страница 50

Мы стояли у капота его машины. Двигатель ещё не остыл и издавал тихие, прерывистые щелчки. Они странно совпадали с бешеным ритмом моего сердца.

Всего несколько минут назад в тесном салоне автомобильного мира перестал существовать весь остальной свет. Была только его кожа, его дыхание, его руки и эта пугающая близость, которая уже во второй раз стёрла между нами границу, отделявшую ненависть от чего-то гораздо более опасного.

Маттео достал сигарету и закурил. Огненный кончик на миг осветил резкие линии его лица. Он смотрел не на меня, а в сторону горизонта, туда, где чернота неба сливалась с чернотой воды.

— Сегодня утром я отвезу тебя в аэропорт, Владлена, — сказал он наконец. Голос был сухим, как треск прибоя о камни. — Документы готовы. Ты вернёшься домой.

Внутри что-то оборвалось.

Я ждала этих слов. Наверное, ещё с того самого дня, как оказалась здесь. Молила о них. Представляла, как услышу их и вздохну с облегчением. Но сейчас они ударили так, будто меня лишили не плена, а чего-то гораздо более важного.

Я вцепилась пальцами в холодный металл машины, чувствуя, как он прожигает ладони.

— Почему сейчас? — спросила я тихо. Голос почти дрогнул, но я удержала его.

Маттео повернулся ко мне. В его взгляде не было привычной холодности. Только глухая, тяжёлая ярость — и что-то ещё, гораздо более страшное: уязвимость.

— Потому что я становлюсь слабее, пока ты рядом, — сказал он. — Мой мир не прощает привязанностей. Он построен на крови и предательствах. Те, кто ищет моей головы, очень быстро поймут, что ты — моя слабость. Тебя не просто убьют. Тебя начнут ломать, чтобы добраться до меня. Я не позволю им использовать тебя.

Он сделал шаг ближе, почти коснувшись моей щеки, но в последний момент резко остановил себя, словно прикосновение могло выдать его сильнее, чем слова.

— Я отпускаю тебя не потому, что хочу, — сказал он. — А потому, что это единственный способ оставить тебя живой.

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось в ледяной ком.

Хотелось схватить его за воротник, встряхнуть, заставить замолчать. Хотелось сказать, что мне всё равно, что будет дальше, если он рядом. Что опасность меня не пугает так, как пугает его уход.

Но я не сказала ничего.

Я лишь крепче сжала зубы и заставила себя выпрямиться.

— Хорошо, — выдохнула я, пряча боль за привычной маской равнодушия. — Раз ты так решил.

Ветер завыл громче, словно подхватывая наши слова и унося их в чёрную пустоту над морем. Мы стояли в шаге друг от друга, разделённые пропастью, которую он только что выкопал сам. И море внизу было единственным свидетелем нашей общей катастрофы.

Предрассветные сумерки окрасили всё вокруг в тусклый серый цвет. Мир будто выцвел. Когда мы подъехали к аэропорту, на востоке только начинало светлеть небо, похожее на свежий синяк.

Рик уже ждал у входа — неподвижный, мрачный, как тень, как напоминание о том, что скоро всё закончится.

Маттео заглушил мотор, но выходить не спешил. В салоне повисла такая тяжёлая тишина, что её, казалось, можно было потрогать.

Я ждала.

Ждала слов, которых не будет. Ждала хотя бы одного взгляда, который скажет больше, чем всё, что мы уже успели прожить. Но он молчал.

— Приехали, — коротко сказал Маттео, глядя прямо перед собой.

Его пальцы, всё ещё лежавшие на руле, побелели от напряжения.