Со смертью нас разделяют слезы - Ао Морита Страница 52

— Я думаю, любишь. Иначе я никак не могу объяснить, почему ты столько для нее делаешь. Положи руку на сердце и подумай о Судзуне. Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь ее усталость?

Я послушался совета и прижал ладонь к груди. Подруга чахла на глазах с приближением годовщины гибели сестры, и мне в самом деле хотелось немедленно что-то с этим поделать, это факт. Поэтому я не жалел времени, задерживался с Хосино допоздна, наплевав на гнев отца, и даже не побоялся стать врагом всего класса тогда, на фестивале.

Под ладонью сердце забилось быстрее. Я осознал: больше всего мне хотелось, чтобы Хосино снова стала той лучезарной девочкой, которую я повстречал в начале лета в читальном зале.

Тогда я опустил руку и признался:

— Ты знаешь… грусть.

— Вот! Это любовь. Я думаю.

Так я и понял, что влюблен. Пришлось напрячь мозги, чтобы осмыслить это чувство. В носу странно защипало. Ненадолго, но боль в груди осталась.

И тут постучали.

— Открыто!

Дверь открылась, и на пороге показалась худая женщина с целой корзинкой фруктов.

— Ой! Тетя Хосино! Здравствуйте!

— Привет, Момока-тян. Это твой друг?

Я робко поклонился.

«Тетя Хосино» – это значит…

— Это мама Судзуны! Она иногда меня навещает. А это одноклассник Судзуны, Сэяма-кун.

Я еще раз поклонился, представляясь. Неожиданная встреча выбила меня из колеи, поэтому ничего осмысленного я не сказал.

— Вот оно что! Спасибо, что дружишь с дочкой.

— Что вы… Мне, наверное, лучше идти?

— Сэяма-кун, да ты только что пришел! Оставайся, – остановила меня Момока.

Мама Хосино тоже настояла, чтобы я сел, и пришлось подчиниться.

Женщина спрашивала, как дела у Момоки, что там в школе, и я безмолвно слушал их диалог. Я улавливал в матери черты сходства с дочерью, и даже говорила она точно так же в нос.

Момока рассказывала, что после гибели Юдзуны мать тронулась рассудком, но сейчас, видимо, уже пришла в себя. Она производила впечатление доброго человека, и даже не верилось, что она так изводила Хосино.

— А что касается Судзуны… – сказала она и вдруг осеклась. Судя по тому, как она покосилась на меня, мое присутствие ее смущало, и она не знала, стоит ли продолжать.

— Сэяма-кун все знает, поэтому говорите, – подсказала Момока.

— Да? – вздохнула женщина, кивнула и промолвила: – Вы, наверное, тоже заметили, что в последнее время Судзуна сама не своя. Я боюсь, как бы она в день годовщины не… сделала ничего непоправимого.

— Мы как раз об этом говорили. Она и в вашем присутствии грустит?

Мать Хосино кивнула. Мне показалось, в робко опущенных глазах блеснули слезы.

— Я ей такого наговорила, и теперь она… Если я еще и Судзуну потеряю… – Она зажала рот.

По щеке скатилась слеза и упала на колени. А потом еще и еще – как из подтекающего крана.

Я-то считал, что мать ненавидит Хосино, и лишь теперь осознал, что она раскаивается в своих словах и искренне любит дочь. Вот только, видимо, Хосино не понимает ее чувств. Я сразу вспомнил, как подругу раздражали бесконечные звонки.

Наверное, те жестокие слова оставили неизгладимый след в ее душе.

— Я уверена, все обойдется. Судзуна… обещала, – дрожащим голосом заверила ее Момока. Как будто заразившись от гостьи, она тоже заплакала.

Мне подумалось, что через слезы они контролируют готовые взорваться эмоции. Наверное, любой на подсознательном уровне прибегает к этому средству. Слезы нужны человеку, чтобы унять захлестывающие с головой чувства. Кажется, теперь я понимал, отчего люди плачут, когда им грустно. Оттого что я даже в такую минуту не проливаю слез, я стыдился смотреть им в глаза. Хотелось провалиться на месте. Разве я имею право бояться за Хосино, если не умею за нее плакать?