Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 55

Он сидит за столом напротив окна со ровной спиной, локтями на дереве и взглядом, ушедшим за сад. На лице ничего. У Нокса это обычное дело, но сегодня тишина давит по-другому.

Бабушка ставит на стол чайник, чашки и тарелку с печеньем. Её руки чуть дрожат, хотя она старается делать вид, что всё нормально. Будто к ней в гости каждый день приезжает внук, которого она потеряла на девятнадцать лет, и привозит с собой девушку, ставшую свидетельницей убийства. Семейный завтрак мечты.

— Чёрный или с молоком? — спрашивает она у меня.

— Чёрный, спасибо.

— С сахаром?

— Без.

Она кивает, наливает мне чай, потом смотрит на Нокса.

— А тебе?

Он моргает, будто возвращается издалека.

— Всё равно.

У бабушки на секунду сжимается рот. Она наливает ему чёрный чай и кладёт рядом ложку, хотя сахар не двигает ближе.

Я беру чашку и грею пальцы. Чай пахнет крепко и терпко. Внутри до сих пор всё трясётся после разговора, который я слышала кусками. Мать Нокса хотела уйти и забрать его. Мужчина, из-за которого его отец устроил ад, оказался юристом — не любовником из грязной сказки и не предателем, а просто человеком с документами, который мог помочь женщине выбраться.

Нокс смотрит в окно. Я смотрю на него. Бабушка садится между нами, будто пытается удержать стол от развала, кладёт ладонь на кружку, но не пьёт.

— Ваш дед скоро вернётся, — говорит она тихо. — Он с утра на рыбалке. Вы можете подождать.

Нокс сразу поднимает глаза.

— Нет.

Слово падает на стол тяжело. Бабушка вздрагивает, но не спорит. Я почти слышу, как у неё внутри ломается надежда, которую она успела собрать за эти полчаса.

— Нокс, — говорю я.

Он переводит взгляд на меня — чёрный, сухой, собранный.

— Мы уезжаем.

— Тебя никто тут не держит.

— Я знаю.

— Тогда можно сказать это как человек, а не как автоответчик.

Бабушка неожиданно тихо посмеивается и сразу прикрывает рот пальцами. Нокс смотрит на меня дольше, чем нужно. В его лице на секунду появляется что-то почти живое, потом исчезает.

— Я вернусь, — говорит он и поворачивается к бабушке. — В ближайшее время.

Она смотрит на него так, будто боится дышать слишком громко.

— Ты обещаешь?

Нокс молчит. Его пальцы сжимаются на чашке.

— Да.

У бабушки глаза блестят. Она кивает несколько раз и тянется к блюдцу, хотя там ничего не нужно поправлять.

— Хорошо. Я скажу деду. Он будет ругаться, что не успел тебя увидеть.

— Пусть ругается.

— Он умеет.

— Я тоже.

Она снова улыбается. Нокс нет. Он берёт чашку, делает один глоток и ставит обратно. Чай его, по-моему, вообще не интересует. Ему сейчас можно налить бензин — заметит только после третьего глотка.

Я отпиваю свой чай и смотрю на фотографии на стене. Женщина с мягкой улыбкой, маленький мальчик с тёмными глазами, дед рядом с машиной, бабушка моложе и с такими же руками. Дом хранит Нокса в рамках лучше, чем он сам хранит себя.

— У вас красивые фотографии, — говорю я, чтобы тишина перестала давить на грудь.

Бабушка поворачивается к стене.

— Его мать любила снимать. Всё подряд: еду, сад, его ботинки у двери. Говорила, что жизнь исчезает быстро, если её не ловить.

Нокс опускает взгляд на стол. Я почти жалею, что открыла рот, но понимаю, что это всё равно должно было прозвучать. Ему нужно слышать о ней настоящей — с руками, фотоаппаратом и дурацкой привычкой снимать ботинки, а не той мёртвой версией, которую ему годами скармливал отец.