Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 56

— Она была красивой, — говорю я.

Бабушка смотрит на Нокса.

— Ты на неё похож, когда молчишь.

Он медленно поднимает глаза.

— Тогда мне стоит чаще говорить.

— Ты и в детстве так делал. Говорил грубость, если кто-то подходил слишком близко.

— Помогало?

— Нет.

Уголок его рта дёргается. Это почти улыбка — настолько редкая, что я мысленно ставлю галочку в календаре. День, когда Нокс Восс чуть не стал похож на человека.

Бабушка встаёт первой, понимая, что он уже ушёл отсюда, хотя тело ещё сидит за столом.

— Я заверну вам печенье.

— Не надо, — говорит Нокс.

— Надо, — отвечает она и уходит на кухню с таким видом, будто только что выиграла спор. Я провожаю её взглядом и наклоняюсь к Ноксу.

— Поздравляю. Тебя победили печеньем.

— Заткнись, Сэйдж.

Голос тихий, без злости.

— У тебя тут семейная власть сильнее, чем в твоём Логове.

— Не начинай.

— Я даже не начинала. Я разминаюсь.

Он смотрит на меня, и взгляд цепляется за лицо, губы, шею. Привычный Нокс где-то там, под всем этим молчанием. Тот, который может напугать одним движением, и тот, от которого моё глупое тело забывает про инстинкт самосохранения.

— Ты слишком много говоришь, — произносит он.

— Зато кто-то в этой комнате выполняет норму по человеческому общению.

Он ничего не отвечает, просто смотрит так, что у меня сбивается дыхание. Потом бабушка возвращается с пакетом печенья, и напряжение спадает.

У двери становится хуже. Я думала, чай был тяжёлым — ошиблась. Прощание оказывается пыткой, которая не оставляет синяков, но выворачивает людей наизнанку.

Бабушка протягивает мне пакет.

— Возьми, дорогая.

— Спасибо.

Она задерживает мои пальцы в своих.

— Присмотри за ним.

Я кошусь на Нокса. Он делает вид, что не слышит, хотя слышит каждую букву.

— Постараюсь. Хотя он кусается.

— Я знаю.

— И командует.

— Это у него от деда.

— И смотрит так, будто уже выбрал место для трупа.

Бабушка вздыхает.

— Это, боюсь, от отца.

Нокс резко смотрит на неё, но бабушка выдерживает его взгляд. Маленькая женщина с седыми волосами стоит перед ним и не отводит глаз — вот это, наверное, настоящая смелость. Без ножей и камер.

— Я жду тебя, — говорит она. — Мы оба ждём.

Нокс кивает.

— Я приеду.

Она делает шаг к нему и обнимает. Он замирает. Я вижу это слишком хорошо: руки висят вдоль тела, плечи напряжены, лицо пустое. Любой другой решил бы, что ему неприятно. Я знаю — его просто не учили.

Бабушка не отпускает. Проходит секунда, ещё одна. Потом Нокс медленно поднимает руки и кладёт их ей на спину — неловко, осторожно, будто боится сделать больно или разрушить что-то, чему нет названия. У меня сжимается горло. Он даже обнимается так, что хочется ударить его или закрыть собой.

Когда он отстраняется, бабушка гладит его по щеке. Нокс позволяет — событие уровня стихийного бедствия. Он выходит на крыльцо первым, молча, и я следую за ним.

— До скорого, — говорит она.

— До скорого.

В машине он молчит. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь и кладу пакет с печеньем на колени. Дом остаётся за спиной. Бабушка стоит у двери, пока мы выезжаем со двора. Нокс смотрит вперёд, пальцы на руле крепкие, костяшки светлеют.

Я хочу сказать что-то язвительное про печенье, семейную драму и про то, что у него лицо человека, который проиграл войну старушке с чайником. Не говорю. Иногда даже я умею закрыть рот вовремя.