Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз Страница 57

Нокс ведёт машину быстро, но ровно. Сад, забор, дом с фотографиями исчезают за поворотом. В салоне пахнет кожей, дождём с его куртки и печеньем, которое теперь лежит между нами как улика.

— Ты правда вернёшься? — спрашиваю я.

Он долго молчит.

— Да.

— К деду тоже?

— Да.

— Он будет ругаться.

— Пусть.

— Бабушка сказала, что ты в этом в него.

Нокс смотрит на дорогу. На его лице почти ничего, но пальцы на руле расслабляются на долю секунды.

— Она много говорит.

— Теперь понятно, почему ты молчишь. В семье уже закрыли лимит.

Он выдыхает через нос — почти смешок, очень тихий. Если бы я моргнула, пропустила бы. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не пялиться на него как идиотка.

За стеклом тянется дорога. Серое небо давит на поля. Всё выглядит слишком обычным для дня, в котором Нокс узнал, что его мёртвую мать оболгали, отец оказался ещё большим чудовищем, а я получила пакет домашнего печенья от женщины, которая попросила присмотреть за её внуком-убийцей. Моя жизнь стала настолько абсурдной, что филология тут уже бессильна.

— Сэйдж, — говорит Нокс.

Я поворачиваюсь.

— Что?

Он смотрит на дорогу, но голос становится ниже.

— Не жалей меня.

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно тянет.

— Боже, Восс, я видела, как ты убиваешь человека. Жалость к тебе у меня где-то между страхом за свою задницу и желанием ударить тебя кружкой.

— Хорошо.

— Но я могу злиться на то, что с тобой сделали.

Он ничего не отвечает. Я смотрю на его профиль — жёсткую линию челюсти, тёмные ресницы, губы, которые умеют доводить меня до бешенства. Он красивый в том неправильном смысле, за который нормальные девочки потом платят терапевтам.

— Это разные вещи, — добавляю я.

Нокс молчит так долго, что я уже думаю — он снова ушёл в себя. Потом говорит:

— Я знаю.

Я сжимаю пакет с печеньем в пальцах. От этих двух слов мне становится страшнее, чем от всего разговора за столом. Нокс Восс начал понимать, а когда такой человек начинает понимать, мир обычно платит кровью.

Глава 23

Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё — скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

— Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, — говорит Сэйдж.

— Молчи.

— О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

— Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома — часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.