Принцип неизбежности - Алина Аркади Страница 56

— Костя… – поднимает руку, поглаживая мой лоб пальцами и улыбаясь, словно ошалелая. Лицо преображается, сияя радостью – детской, неподдельной. Тонкие губы трясутся, а затем она всхлипывает, прижимая мою голову к коленям. – Костя…

Отчего-то сразу понимаю, что она говорит о папе, с которым, видимо, знакома. У меня его глаза, и сейчас я, словно его отражение, волную новую знакомую.

— Я Аня. Дочь Кости. Вы знаете моего отца?

— Я знаю… Да… Знаю… – Взгляд незнакомки мечется, словно ленивая память подкидывает ей воспоминания, которые она не может собрать воедино.

— Как вас зовут?

— Меня зовут… Зовут… Он зовёт. Иногда. Приходит и зовёт. Но я прячусь от него… – наклоняется вплотную, чтобы улыбнуться и прошептать: – Он меня не находит, – едко хихикает. – Ищет-ищет. Ходит, зовёт, а меня нет. Он не найдёт… Никогда…

— Кто? Павел Валерьянович?

При упоминании имени Игнатова черты лица женщины заостряются, взгляд наполняется горечью, сменяясь ненавистью – жгучей, яркой. Она впадает в транс, раскачиваясь, мычит, стонет, шевелит губами только ей понятные слова. Но спустя несколько минут вновь оживает, охает и возвращает внимание мне.

— Когда вы познакомились с папой? С Костей?

— Костя… – снова гладит меня по щеке, расплываясь в улыбке. – Костя… Я ему всё рассказала. Всё… – начинает тараторить, бросаясь несвязными фразами. – Он думал, я не знаю, не пойму, понимаешь? Что он… он… с Макарушкой сделал… – хнычет, глаза заполняются влагой, готовой скатиться по щекам. – Нельзя так, нельзя. Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку… Тихо, быстро, сам. Он думал, я не узнаю… Лёвушка видел… Он видел, смотрел, мне рассказал. Всё сказал. А я Косте… Костя понял. Сказал ему. Кричал, ругался… Он не отрицал. Ничего не отрицал…

Из потока бреда, вывалившегося на меня, понимаю лишь Костя и Лёвушка. Лёвушка… Всматриваюсь в женское лицо, находя знакомые черты, соединяю Игнатова и её, получая Льва. Женщина, утопающая в бреду, – его мать. И, судя по всему, не способна сформировать мысль в нечто логическое и завершённое, выдавая порциями важное для неё, возможно, ставшее причиной данного состояния.

— Кто не отрицал? Игнатов?

— Игнатов? Игнатов… Кто такой Игнатов? Тут такой не живёт… Со мной не живёт…

— А Макарушка?

— Он… он там… – тычет пальцем вверх.

— А Лёвушка?

— Лёвушка… В школе… Точно, сегодня вторник? Или среда? Уроки у него, а потом тренировка… Контрольная по математике, важная… Он сказал вчера… Точно, вчера…

И если исходить из того, что Глоку тридцать семь, то женщина зависла в далёком прошлом, воспринимая Льва как школьника.

— Вы кто?! – оборачиваюсь на голос, наблюдая девушку с подносом. Та самая, что жаловалась на неадекватность женщины в коляске. – Вы гостья Павла Валерьяновича?

— Я случайно зашла, – оправдываюсь, не понимая, как представиться. – Я сейчас уйду.

— Уйди! – кричит моя незнакомка. – Не буду! Костя, скажи ей. Скажи, пусть уходит… – толкает меня вперёд, прячась от прислуги.

— Достала! – рявкает недовольно девушка, ставит поднос на стол, отходя к двери. – Может, покормите её? Она вроде к вам прониклась…