Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна Страница 56

Это было почти новостью.

Мастерская Марка находилась во дворе старого здания бывшей типографии. Арка, неровная брусчатка, железная дверь с табличкой «Лазарев. Реставрация дерева, интерьеров, архитектурных элементов». Внутри пахло стружкой, маслом, пылью, кофе и чем-то металлическим. Не духами. Не дорогой кожей. Не Богданом.

Я остановилась у входа, потому что сердце вдруг забилось слишком быстро.

Глупо было бояться мастерской.

Но я боялась не ее.

Я боялась того, что здесь меня могут спросить о моем мнении — и я вдруг отвечу.

Марк вышел из глубины помещения с рулоном чертежей в руках. В темной рубашке с закатанными рукавами, волосы чуть в беспорядке, на пальцах следы пыли. Увидел меня и не улыбнулся слишком широко. Не сделал вид, что мой приход ничего не значит, но и не придал ему лишнего смысла.

— Виолетта Соколова, — сказал он. — Добрый день.

Фамилия снова прозвучала спокойно.

Я вдруг поняла, что он делает это намеренно. Не давит, не подчеркивает, но возвращает мне имя каждый раз, когда произносит его без сомнения.

— Добрый день.

— Проходите. Осторожно, слева доски. Они честные, но лежат неудобно.

— Честные доски — это новое.

— У них нет скрытой повестки. Максимум заноза.

Я сняла пальто, повесила на крючок у двери. Мастерская была просторной и хаотичной, но не грязной. Вдоль стен стояли фрагменты старых дверей, наличники, рамы, стулья без сидений, куски паркета, аккуратно подписанные карандашом. На большом столе лежали фотографии Малой Садовой, архивные планы, калька, карандаши, ноутбук и две чашки кофе.

— Кофе? — спросил Марк.

Я посмотрела на чашки.

— Вы были уверены, что я приду?

— Нет. Я был уверен, что сам выпью две чашки, если не придете.

Я улыбнулась.

— Тогда кофе.

Он подал мне чашку. Не касаясь пальцев. Не задерживая руку. Почему-то именно это было важно.

Мы подошли к столу.

— Я нашел планы после перестройки девяностых и несколько дореволюционных снимков, — сказал Марк. — С лестницей все интереснее, чем казалось. Ваше замечание про свет вывело на старый верхний фонарь. Его закрыли фальшпотолком, скорее всего, в семидесятые.

Он развернул один из чертежей.

Я наклонилась ближе.

И почти сразу забыла, что боялась.

Линии, отметки, старые планы, фотографии — все сложилось в задачу. Не брачную, не болезненную, не требующую оправданий. Просто задачу. Дом был закрыт, переделан, замазан, но под поздними слоями еще держалась логика. Свет сверху, лестница как центр, боковые комнаты не случайные, а связанные с движением людей. Если вернуть ось, дом перестанет быть набором помещений.

— Здесь нельзя делать главный вход через боковую дверь, — сказала я, не успев испугаться собственному тону.

Марк поднял глаза.

— Почему?

— Потому что тогда лестница станет декорацией. А она не декорация. Она встречает. Если люди будут входить сбоку, дом сразу станет витриной, а не пространством.

Он взял карандаш.

— Продолжайте.

Я замерла.

— Что?

— Продолжайте. Это важно.

Я посмотрела на него. Потом на чертеж.

И продолжила.

Сначала осторожно. Потом увереннее. Я говорила о цвете стен, который не должен притворяться историческим, если точного слоя не восстановить. О том, что библиотеку лучше делать не в самом светлом помещении, а в боковой комнате, где тишина будет естественной. О том, что галерейное пространство не должно съедать следы жизни дома. О том, что старые дома умирают не только от сноса, но и от слишком аккуратной реставрации, когда из них вынимают все человеческое.