Горькая рябина - Василий Оглоблин Страница 59

— Ой, страшно мне, тетенька Катерина,– шептала Настя в самое ухо, – жутко мне аж мороз по жилам.

— Отчего же тебе страшно?

— Сама не знаю, а жутко. И в церкви было жутко.

— Все оттого, что в неверии ты живешь, ясочка моя, если бы верила в Бога…

— Нет, тетя, за Мариночку страшно. Немцев-то под Москвой разгромили, гонят теперь. Вот-вот у нас будут. Что ж тогда?

— Не знаю, милая, сама об этом день и ночь думаю, сна лишилась, покоя лишилась.

— А еще страшно оттого, что батюшка свою проповедь закончил словами какого-то Златоуста – все пропало. К чему он это сказал? А?

— Так и сказал: все пропало?

— Так, тетенька, и сказал.

— Бог его знает. Спи давай.

— А я, тетенька Катерина, сегодня в первый раз в жизни выпила шампанского и в первый раз после прихода немцев наелась досыта.

— Вот и спи. На полное брюхо сладко спится. Спи, благословясь.

— Тетенька Катерина, А Мариночка у батюшки сидела сумная, сумная. Матушка ласкала ее, целовала, называла моей нагидочкой и зиронькой, щось щебетала ей без умолку, а она словно каменная, не улыбнулась ни разу, сидела, опустив долу очи. Почему она так?

— Бог его знает, что с ней деется? Да ты спи, щебетунья, скоро уже утро.

— Ох, буду спать.

И шепот утих.

И лишь в комнате Вилли не спали. Там во всей своей прелести и неповторимости произошло слияние двух любящих сердец, безумное сплетение рук, безумные поцелуи и все, что для всех остается тайной первой брачной ночи. Марина почувствовала невыразимо сладкое, пронзающее все ее существо наслаждение и, изомлев, стонала в изнеможении

— Милый, родной, единственный…

А по земле в огне и грохоте, в крови, грязи и страданиях, в безумной жажде разрушения и уничтожения, в муках миллионов и миллионов людей, в голоде и холоде уже шагал тысяча девятьсот сорок второй год, единственный счастливый год для Марины и немецкого офицера Вилли фон Вайса. Но этого пока никто не ведал.

Николай Радченко в эту новогоднюю ночь исчез бесследно, как будто сквозь землю провалился.

В первый день нового года Вилли принес вечером еще одну весть: в новогоднюю ночь застрелился комендант Хорольского лагеря военнопленных полковник Курт Шольц.

— Я знал полковника еще до войны, – рассказывал Вилли, – потомственный военный, кавалер двух железных крестов и рыцарского креста – высшей награды рейха. Это был истинный рыцарь, человек исключительной храбрости и высокой чести. Но из него пытались сделать палача. Говорят, что на столе его кабинета вместо предсмертной записки лежала большая фотография повешенного в лагере сибирского парня. На эту фотографию упала его простреленная голова. Еще рассказывает его денщик Франс, полковник вечерами разговаривал с фотографией, расспрашивал о какой-то Слюдянке и о том, как надо спать в снегу. И хохотал. Палача из полковника Шольца не сделали.

Глава

XIX

Со счастливой новогодней ночи жизнь Марины можно было сравнить с плавным спокойным течением голубоватых вод чарующей и поэтичной полтавской реки Ворсклы. Не скованная бело-глиняными горами и каменными утесами, а обрамленная бархатистыми травяными берегами с изумрудной зеленью склоненных над ее тихими прохладными водами плакучих ив, бересклетов и черемухи, не встречая на всем пути ни каменистых отрогов, ни бурлящих и пенистых перекатов, ни седых исполинских валунов преграждающих путь к рекам правобережья Роси, Тясмину и Гнилому Тикичу свободно и плавно несет она свои воды в Днепр-Славутич как любимая сестра старшего брата, чтобы преклонить свою голову к его могучей богатырской груди и слиться с его синими, стремительно спешащими к морю волнами.